Главная » Библиотека » Крепость без фортов » ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Крепость без фортов

 

Страницы героической обороны Лиепаи

 

 

Роман Андреевич Белевитнев

Андрей Филиппович Лось

 

М., Воениздат, 1966 г.


 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

 

1

После того как отряды Артура Петерсона, Иманта Судмалиса и капитана Соловьева отошли к Перконскому полигону, гитлеровцы перебрались через канал и вступили в Старую Лиепаю.

Догорали кварталы, примыкавшие к каналу, с грохотом рушились прогоревшие крыши зданий, образовавшиеся завалы перекрывали узкие улочки. Но не только пожары и завалы препятствовали продвижению врага. То в одном, то в другом месте вспыхивала перестрелка, взрывались гранаты. В гитлеровцев стреляли из окон зданий, с крыш, из подвалов.

Фашистские головорезы врывались в дома, грабили магазины и склады, тащили в машины, повозки все, что попадалось под руку, набивали ранцы. Они хватали каждого, кто казался подозрительным, расстреливали на месте или гнали в тюрьмы. Две городские тюрьмы были переполнены. В фашистские застенки были превращены целые кварталы. Колючая проволока опоясала шестьдесят три дома по улицам Кунгу, Бареню, Дарза и Апшу, территорию сахарного завода. На заводе «Сарканайс металургс» фашистские изверги оборудовали восемнадцать камер для пыток.

Однако схватки на улицах и площадях не прекращались ни днем ни ночью. Оставшиеся в городе советские воины, главным образом раненые, а также рабочие, припрятавшие оружие, нападали на гитлеровцев, на их посты.

Группа смельчаков с пулеметом забралась на крышу здания городской больницы и вела бой до позднего вечера.

Бои вспыхивали не только в старой части города, но и в Новой Лиепае, куда фашисты вошли днем раньше и где они, казалось, чувствовали себя более безопасно. Закрепившись в одном из старых зданий по улице, которая ныне носит имя Танкистов, пять моряков несколько дней отбивались от наседавших со всех сторон фашистов. Дом был весь изрешечен снарядами, в стенах зияли провалы, но как только гитлеровцы приближались к нему, оттуда летели гранаты, раздавались пулеметные и автоматные очереди.

Гитлеровцы были взбешены. Как это до сих пор в занятом ими городе может сопротивляться горстка бойцов? Они несколько раз предлагали морякам сдаться, но маленький гарнизон отвечал на это огнем. Пытались взять их хитростью. Зная, что у моряков на исходе боеприпасы, гитлеровцы после одной атаки нарочно разбросали у дома гранаты, авось кто-нибудь выйдет и начнет подбирать все это, а тем временем его накроют снарядами и минами. Гранат, действительно, не стало, но как и когда их собрали, гитлеровцы не смогли обнаружить, хотя и беспрестанно наблюдали за домом.

Тогда фашисты подтянули пушки и стали в упор бить по дому, разрушили его до основания, но взять гарнизон так и не сумели. Неизвестные герои-моряки, бившиеся до последней минуты, погибли под обломками дома.

Город продолжал сражаться. Отдельные очаги сопротивления в домах, у гавани, в заводских корпусах действовали 1 и 2 июля. На гитлеровцев нападали патриоты и группами и в одиночку. Стреляли по патрулям, машинам, мотоциклистам.

Немецкий комендант Штейн издал 2 июля 1941 года приказ № 1. Он гласил: за каждую попытку нападения на солдат и офицеров германской армии будет расстреляно десять заложников. А заложниками они уже взяли в свои застенки много рабочих и служащих. Но и это не помогло.

8 июля последовал новый приказ коменданта:

«Прошлой ночью снова были произведены выстрелы по немецким постам.

В ответ на этот террористический акт было расстреляно 30 заложников.

При повторении подобных нападений за каждого раненого немецкого солдата будет расстреляно 100 заложников».

Под видом заложников были расстреляны сотни мирных жителей. Преступлениям гитлеровцев, насаждавших на латвийской земле «новый порядок», не было границ. Из материалов комиссии по расследованию зверств немецких фашистов в Лиепае, опубликованных в 1945 году, видно, что во время оккупации в городе и его окрестностях было расстреляно и замучено более 30 тысяч советских граждан, в том числе много детей. В десяти километрах от города, на Шкедских дюнах, гитлеровцы расстреляли свыше 19 тысяч человек.

 

* * *

 

Невозможно рассказать о том, как жила и боролась вся Лиепая в годы фашистской оккупации. Осыпались окопы на берегу Барты, где воины 67-й стрелковой дивизии приняли первый бой; оккупанты выкорчевали противотанковые надолбы и ежи на Гробиньском шоссе, между Лиепайским и Тосмарским озерами, у Перконского полигона, где пехотинцы и моряки, пограничники и вооруженные рабочие отбивали яростные атаки; разобрали баррикады за Торговым каналом, где проходил последний рубеж обороны города. Но неукротимый дух борьбы, которым жили защитники Лиепаи, не иссякал ни у тех, кто прорвался через железное кольцо окружения, ни у тех, кто влился в партизанские отряды, ни у тех, кто остался в городе.

В наиболее трагических условиях оказались военный госпиталь, сотни раненых защитников города, врачи и сестры, не покинувшие прикованных к постелям, запеленатых в гипс и бинты людей.

«Завоеватели» нагрянули в госпиталь 29 июня. Они расталкивали ногами носилки с тяжелоранеными, которые тянулись вереницей по лестнице, стояли вплотную в вестибюле, в палатах, перевязочной.

Начальник госпиталя, военврач второго ранга Иван Иосифович Чинченко, хирург Борис Васильевич Соболев, врачи Фрайман и Врубель, операционная сестра Ксения Григорьевна Чинченко, сестры Анастасия Соловьева, Анна Тихомирова, Тамара Солдатова в это время продолжали хлопотать около раненых, оперировать и перевязывать их, всем своим видом показывая, что занимаются неотложным делом и не намерены вступать в какие бы то ни было разговоры с пришедшими. Но вот толстый, полысевший майор, вытирая платком лоб, на ломаном русском языке спросил, кто начальник госпиталя.

Высокий, черноволосый, с запавшими глазами, Иван Иосифович Чинченко в белом халате, испачканном кровью, на минуту выпрямился над операционным столом и твердым голосом ответил:

— Я начальник госпиталя.

— Подавать нам комиссар и политрук,— сделал немецкий майор нетерпеливый жест рукой с зажатым в ней платком.

— В госпитале находятся тяжелораненые. Комиссаров и политруков здесь нет,— ответил Иван Иосифович.

— Нет? — выкрикнул майор. Его лицо налилось кровью.— За укрывайт вы будете пу-пу...— И он показал на кобуру пистолета.

— Комиссаров и политруков нет,— еще раз повторил Чинченко.

Майор, еле сдерживая себя, зло сорвался с места и в сопровождении ватаги автоматчиков направился в палаты. Иван Иосифович посмотрел в лица всех, кто был в операционной, и по их глазам понял, что они одобряют его ответ, что на его месте они поступили бы точно так же. Ничем не выдавала своей тревоги и жена Ивана Иосифовича — Ксения Григорьевна.

Чинченко снова склонился над раненым, хирург Соболев продолжал операцию за соседним столом, Ксения Григорьевна подавала инструменты. Тут же были и другие медицинские сестры. Они работали молча, только время от времени бросали друг на друга тревожные взгляды.

В их глазах был один немой вопрос: не проговорится ли кто-нибудь из раненых, не выдаст ли каким-нибудь не-осторожным словом или жестом батальонного комиссара Павлова, начальника КПП пограничного отряда Кужелева, политруков Гуртового и Ермакова, полковника Корнеева и других коммунистов, находящихся сейчас в палатах? Все раненые знали их хорошо, вместе служили и воевали. Кто-кто, а врачи и сестры видели и понимали, что многие раненые перенесли нечеловеческие страдания, особенно тогда, когда их пытались вывезти на машинах вслед за прорвавшимися из окружения подразделениями. Некоторых из них привезли обратно в госпиталь с повторными ранениями. Были среди них отчаявшиеся, потерявшие всякие надежды на спасение. Были и такие, кто, не стесняясь в выражениях, ругал и командиров и комиссаров, обвиняя их во всем, что случилось. Не смалодушничает ли кто-нибудь из них в эту критическую минуту?

Из одной, другой, третьей палаты в операционную через открытую настежь дверь доносились выкрики на исковерканном русском языке. Немецкий майор то угрожал расправами тем, кто скроет комиссара или политрука, то сулил всяческие выгоды тому, кто поможет армии фюрера. Но палаты молчали. Не слышно было даже обычного стона раненых.

Топот кованых сапог удалялся по коридору.

Прибежала медицинская сестра Сара Липелис, прятавшаяся где-то в госпитальной каморке.

— Ушли.

Вздох облегчения вырвался из груди у каждого.

Но тревога не улеглась. Никто не знал, что будет дальше. Какая судьба ждет раненых? Как спасти их, облегчить их страдания?

Некоторое время спустя гитлеровцы снова появились в госпитале. Теперь они объявили всех раненых бойцов и командиров, моряков, а также врачей и медицинских сестер военнопленными, установили в госпитале режим концентрационного лагеря. Вокруг на высоких столбах натянули колючую проволоку. По коридорам и палатам разгуливали вооруженные гитлеровцы, следили за каждым шагом врачей и медсестер. Сестер грубо отталкивали, когда те подходили к раненым, — делать перевязки запрещалось. Малейшее проявление внимания к людям считалось чуть ли не преступлением.

Только ночью, когда гитлеровцы уходили из госпиталя, врачи Чинченко, Соболев, Фрайман и Врубель вместе с медицинскими сестрами украдкой пробирались в палаты, перевязывали раненых. Чинченко еще перед приходом гитлеровцев предусмотрительно роздал медикаменты и перевязочные материалы раненым. Те запрятали их под матрацы и подушки, и теперь все это пригодилось. Теплым и ласковым словом работники госпиталя поддерживали людей, вселяли в них уверенность в выздоровление.

— Не оставляйте нас,— говорили раненые.

Они будто чувствовали, что в комендатуру каждый день вызывали врачей, всячески склоняя их к тому, чтобы они оставили госпиталь и перешли на службу в фашистскую армию. У них даже отняли дипломы.

Внешне Иван Иосифович Чинченко оставался спокойным, уравновешенным. Как и до войны, он появлялся перед больными и своими помощниками чисто выбритым, в выстиранном и выглаженном халате (об этом постоянно заботилась его жена Ксения Григорьевна), по-военному подтянутым и собранным. Ничем он не выдавал своих переживаний, хотя чувствовал себя так, будто ходил по острию ножа. Ему больше всех приходилось сталкиваться с гитлеровцами, по произволу которых при первом же неосторожном шаге, случайно сорвавшемся слове могли быть уничтожены раненые, расстреляны врачи и медицинские сестры — ведь в эти дни в Шкедских дюнах немцы убивали тысячи ни в чем не повинных людей. И в этих исключительно сложных условиях у талантливого хирурга Чинченко проявился дар дипломата, умеющего разговаривать с врагом, не теряя при этом достоинства советского человека.

Ивана Иосифовича уже несколько раз вызывал к себе военный комендант. С циничной откровенностью он разглагольствовал о том, что труд советских врачей в плененном госпитале не имеет никакого смысла.

— Зачем лечить тех, кого все равно ждет смерть? Достаточно моего приказа, и ни одного красного раненого не останется в живых. Я даже сам не знаю, что удерживает меня от такого шага.

Чинченко молча слушал эти разбойничьи разглагольствования фашиста, с трудом сдерживая свое негодование.

— Только солдаты фюрера,— продолжал комендант,— достойны того, чтобы их лечили хорошие врачи. Там найдется дело и для вас и для ваших коллег. Подумайте. От этого зависит ваше будущее.

— Я, господин комендант, польщен таким предложением, но, к сожалению, не могу поставить себя рядом с вашими врачами,— с достоинством и скрытой иронией отвечал Иван Иосифович.

Комендант самодовольно откинулся на спинку кресла и расхохотался:

— Конечно, немецкая медицина вне всякой конкуренции.

Дипломатическая игра Ивана Иосифовича Чинченко затягивалась. Тем временем раненые хотя и медленно, но все же поправлялись. Врачам и медсестрам удалось сбить угрожающе высокую температуру у полковника

Корнеева, пришел в сознание батальонный комиссар Павлов, стал приподниматься с постели политрук Гуртовой. Положение Корнеева, раненного в бою, было признано безнадежным. Врачи принимали все меры к тому, чтобы спасти ему жизнь. В таком же состоянии поступил и Павлов. Он был тяжело ранен во время прорыва на Шкедской дороге. Батальонный комиссар с перебитыми ногами лежал у кювета. Все его надежды были связаны с успешным прорывом. Он приподнялся на локтях, прополз несколько шагов, но силы покинули его. Он лежал беспомощным и смотрел вслед уходящим с боями товарищам. Что теперь будет? Больше всего он боялся живым попасть в руки врага. Накануне боя Павлов узнал от своего друга батальонного комиссара Савина, что эшелон, в котором эвакуировались его жена и двое маленьких детей, бомбили в районе Приекуле. Отчаяние охватило Павлова. Последним усилием слабеющих рук он расстегнул кобуру и вытащил пистолет. В это время к нему подбежал краснофлотец, вырвал пистолет и оттащил в укрытие. Этот же краснофлотец на плечах принес Павлова, потерявшего сознание, в госпиталь.

Политрук Владимир Гуртовой был доставлен в госпиталь еще в разгаре боев за город. Вместе с другими ранеными его отправили на пароход, который должен был вывезти их из осажденной Лиепаи. Но именно этот пароход и был потоплен фашистскими воздушными пиратами. Немногие раненые успели оставить корабль до того, как он скрылся в морской пучине. На воду сумели спустить несколько переполненных шлюпок. Фашистские бандиты стали обстреливать и шлюпки, и тех, кто добирался к берегу вплавь.

Спастись удалось только некоторым. Среди них был и политрук Владимир Гуртовой, который доплыл до берега на случайно попавшемся бревне. Все, что он увидел и пережил, настолько потрясло его, что он долго не мог прийти в себя. Начавшие заживать раны вновь открылись и причиняли нестерпимую боль.

Иван Иосифович часто заходил в палаты, где лежали Корнеев, Павлов, Бугров, Гуртовой и другие раненые командиры и политработники, советовался с ними. В их поддержке особенно нуждался Чинченко в это время.

Все, что делал начальник госпиталя, находило полную поддержку и одобрение других врачей и сестер. Борис Васильевич Соболев оказался не только искусным хирургом, но и душевным человеком, с которым можно было делиться своими мыслями, сомнениями. Иван Иосифович также полностью доверялся и Григорию Исаковичу Вахлису. Будучи врачом погранотряда, он первым принимал раненых бойцов в зеленых фуражках, вытаскивал их из под огня. И сам Вахлис был ранен в бою. В госпиталь его привезли на излечение. Чуть оправившись, Григорий Исакович сразу включился в работу, стал незаменимым помощником Чинченко и Соболева.

Но как ни выбивались из сил врачи и медицинские сестры, положение в плененном госпитале становилось все более трудным. Кончились небольшие запасы продовольствия. Теперь для питания раненых выдавали по крохотному кусочку хлеба с большой примесью опилок да гнилой картофель. Не было в госпитале и воды. Но раненых надо было чем-то кормить. За это нелегкое дело взялся выздоравливающий краснофлотец Василий Кречук. Он проявлял невероятную находчивость и изобретательность, чтобы приготовить хоть сколько-нибудь сносную пищу. Где-то он раздобыл конский жир и заправил им суп.

— Ну, Вася, ты сегодня и постарался, — говорили раненые, когда Кречук после обеда зашел в палаты.— Давно не пробовали такого супа.

Василий Кречук приходил на кухню и снова ломал голову над тем, как лучше приготовить пищу, чтобы поддержать раненых, поставить их на ноги. В такие минуты часто появлялась здесь санитарка Ольга Карловна Гужа. Ее, как и других латышей, фашисты не раз запугивали самыми страшными карами, если она не оставит госпиталь и будет продолжать ухаживать за ранеными советскими воинами. Но Ольга Карловна пропускала это мимо ушей, не уходила из госпиталя.

— Обратно на суп думаешь? — спрашивала она с заметным акцентом.— Так не можно. Раненым надо есть здорово.

— Сам знаю, Ольга Карловна. А где же взять? — сокрушался Василий.

Через день Гужа зашла на кухню с большой сумкой и, ничего не говоря, начала выкладывать из нее кульки с продуктами. Здесь была и крупа, и кусочки солонины, завернутые в пергаментную бумагу, и свиной жир.

— Принимай, Вася! — проговорила она, глядя на радостное, расплывшееся в улыбке лицо Кречука.

Ольге Карловне удавалось незаметно выскользнуть из госпиталя, обойти местных жителей и собрать у них продукты для раненых. Ей помогали родные сестры Эрна и Анна, муж, близкие знакомые. Они обходили хутора, обменивали на продукты различные вещи. Когда уже нечего было менять, муж Ольги Карловны — Александр Францевич отправлялся к крестьянам: за ведро картофеля или кусок сала стеклил окна, плотничал. Все заработанное им Ольга Карловна относила раненым.

Каждый работник госпиталя всеми силами старался облегчить судьбу раненых бойцов и командиров. И потому для всех было полной неожиданностью, когда узнали, что часть людей из госпиталя отправляется в Германию, в концентрационные лагеря. Эта весть свалилась как снег на голову, и поздно было что-нибудь предпринимать. Врачам даже не доверили определить, кто же мало-мальски выздоровел, кого можно отправить. Это гитлеровцы делали сами, зачастую вопреки всякому здравому смыслу. В числе подлежащих немедленной отправке были и те, кому совсем недавно ампутировали руку или ногу, кто лежал с открытыми ранами. Медицинские сестры со слезами на глазах в последний раз кормили раненых бойцов, одевали их. Тяжелы были эти минуты расставания с братьями, которых враги угоняли на чужбину. Острее всех, пожалуй, чувствовали это Иван Иосифович, Борис Васильевич и Григорий Исакович. Сколько сил и энергии, забот и волнений потребовалось для того, чтобы выходить каждого раненого, спасти его от гибели! Неужели все это напрасно? Вспоминались угрозы немецкого коменданта, что раненых бойцов все равно ждет смерть. «Нет, не может того быть, чтобы наш труд, наши усилия в таких ужасающих условиях пропали даром»,— думал Чинченко. Он верил, что советский человек, куда бы ни забросила его военная судьба, будет продолжать бороться.

Госпиталь, или лазарет, как его теперь называли, без конца перемещали из одного здания в другое, и каждый раз условия для раненых и медицинского персонала были все хуже и хуже. К осени они оказались в двух полуразрушенных домиках, обнесенных со всех сторон несколькими рядами колючей проволоки. Вспыхнул тиф. Смерть косила людей. Умерших складывали возле дома. Вывозить их гитлеровцы не разрешали. Теперь они и сами не заглядывали сюда: боялись тифа. Только вдоль проволоки днем и ночью ходили часовые.

Гитлеровцы, по-видимому, считали, что дни тех, кто остался еще в живых в лазарете, подвергшемся страшной эпидемии, сочтены. Люди, казалось, были изолированы от всего мира. Но и в этих нечеловеческих условиях советские люди не пали духом. Врачи и сестры не отходили от раненых и больных. Они боролись с тифом, находили дружеское обнадеживающее слово для тех, кто был в особенно тяжелом состоянии.

Как-то морозным декабрьским днем в перевязочную прибежала, запыхавшись, комсомолка Нина Щербакова. Она была чем-то взволнована, глаза ее необычно горели.

— Ниночка, что с тобой? — спросила медсестра Чинченко, находившаяся в это время в операционной.

— Знаете, Ксения Григорьевна, что я слышала? Ой, какая радость!

— Рассказывай, рассказывай... Что случилось?

— Наши немцев под Москвой разбили. Ростов и Тихвин освободили.

— Откуда ты узнала?

— Сама слышала по радио.

— По радио? Откуда же оно взялось у нас?

Нина оглянулась вокруг и шепотом пояснила:

— На чердаке есть маленький приемничек, с батарейками. Покрутила — он заговорил.

Поздним вечером Ксения Григорьевна вместе с Ниной Щербаковой украдкой поднялись на чердак и, укрывшись одеялом, включили приемник. Послышались позывные Москвы, еле уловимый бой кремлевских курантов. Передавали сводку Совинформбюро. Назывались населенные пункты под Москвой, Ростовом и Тихвином, освобожденные Советской Армией. Многие из населенных пунктов Подмосковья были знакомы ржевской комсомолке Нине Щербаковой. Девушка прижалась к Ксении Григорьевне, и та слышала, как гулко бьется ее сердце. Это была самая большая радость за все дни мучений и страданий.

Спустившись вниз, они рассказали обо всем услышанном врачам и сестрам, а те в свою очередь пошли по комнаткам и каморкам, в которых ютились раненые. В ту ночь никто не спал, все были возбуждены, шепотом переговаривались друг с другом.

Теперь каждый день все население госпиталя ждало новых вестей с фронта. Нина Щербакова передавала им обо всем, что сообщалось в сводках Совинформбюро.

Вскоре радиоприемник перенесли в кладовку, которой ведала Полина Кузьминична Леонтьева. Пренебрегая опасностью, коммунистка Леонтьева хранила приемник как самую большую ценность.

Постепенно отступал и тиф. Люди повеселели. Все чаще слышались острые шутки не унывавшей в любых условиях сестры-лаборантки Сары Липелис. Чтобы фашисты не могли догадаться о ее национальности, Сару все в госпитале называли Симой Липелисян.

Как-то в госпитальную «дежурку» зашел обогреться немецкий часовой. На ногах у него были огромные соломенные галоши. Голова закутана каким-то тряпьем так, что и глаз почти не было видно. Грязный, опустившийся, дрожащий от холода, он промямлил о том, что скоро война кончится и он сбросит все это с себя, поедет домой и будет жить припеваючи, а работать заставит русских.

— Сам фюрер обещал после победы дать каждому немецкому солдату двух русских рабов,— протягивая к печурке длинные и грязные руки, бормотал он по-немецки.

Сара знала немецкий язык.

— Подумайте, что говорит это чучело,— показывая насмешливыми глазами на немецкого часового, сказала она по-русски.— Какой гадостью набили его тупую голову.

Все сестры, бывшие в «дежурке», еле сдерживали смех, но как только немец ушел, дали себе волю. Смеялись потом над этим «завоевателем» и раненые.

В маленькие, густо покрытые изморозью окна полуразвалившихся домиков редко заглядывало солнце. Но вот однажды оно, казалось, осветило своими лучами лица всех, кто там находился. Из перевязочной донесся первый крик ребенка. Сначала он был похож на тихое всхлипывание, а потом зазвучал все громче и требовательнее. Все уже ждали этого голоса, ждали с тревожной надеждой.

— Ну когда, Анастасия Андреевна? — заглядывали раненые в глаза сестры-хозяйки Соловьевой, поправлявшей подушки с аккуратно и не раз заштопанными ее руками наволочками.

Они хорошо знали и, как родную сестру, любили эту простую, ласковую и заботливую женщину. Она была одной из тех девушек, которые по комсомольским путевкам еще до войны приехали в Лиепаю, работали в госпитале. Здесь она вышла замуж за лейтенанта Григория Романовича Соловьева, служившего в 56-м стрелковом полку. Он участвовал в войне с белофиннами, был награжден орденом Красного Знамени, храбро сражался и на подступах к Лиепае, не раз водил свой стрелковый взвод в атаки. В одной из атак у озера Тосмаре Григорий Соловьев был тяжело ранен. На глазах у Анастасии Андреевны ему ампутировали ногу. Не успели подлечить, как гитлеровцы отправили его вместе с другими в Германию, в концентрационный лагерь.

Все чувствовали, как тяжело переживала это Анастасия Андреевна, удивлялись ее мужеству, душевной стойкости, сочувствовали ей и, чем могли, помогали. В тихие зимние вечера в госпитале вспоминали, как она, никогда до этого не сидевшая за рулем, вывела из-под огня противника машину с тяжелоранеными. Один из тех, кто находился в этой машине, рассказывал:

— Случай, скажу прямо, невероятный. Представьте себе, налетели на колонну фашистские самолеты. Кругом рвутся бомбы, а наша сестрица выскочила из кабины, поднялась к нам в кузов, старается прикрыть нас от осколков. А когда бомбежка прекратилась, спрыгнула. Видит, шофер убит, скаты у машины пробиты. Другая бы бросила все, о себе подумала. Как-никак беременной была. Так нет же. Нашла где-то шофера с перебитыми и забинтованными руками. «Сиди и командуй»,— сказала она ему, а сама взялась скаты менять. Подползли раненые. Кое-как сообща поставили шины с других подбитых автомобилей. Собрала в машину раненых. Теперь надо ехать. Но кто поведет машину? Шофер с перебитыми руками не мог сидеть за рулем. «Давай-ка я попробую,— сказала наша Настя шоферу,— а ты сиди рядом и показывай». Я и сейчас не представляю, как не перевернулась машина. Но эта отчаянная женщина все-таки привела ее к госпиталю.

Крик новорожденного в бараке за колючей проволокой был как раз тем солнечным лучиком, который засветил людям во мраке фашистской неволи. Рядом муки, слезы, смерть, а тут — новая жизнь. Все — врачи, сестры, раненые бойцы и командиры старались чем-либо помочь Анастасии Андреевне, ее маленькому сыну, которого назвали Володей. Неизвестно откуда появилось приданое: пеленки, рубашечки, одеяльце. Все это было выкроено из солдатского белья, сшито руками Настиных подруг. Кто-то принес кусочек мыла, которого в госпитале давно не видели. Раненый боец сделал из жести что-то наподобие ванночки.

— Не волнуйся, Настя, кончится война, вырастет твой Володя, и ты будешь рассказывать ему о нашем госпитале. Пусть он растет настоящим советским человеком,— говорил Иван Иосифович Чинченко.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Редактор А.И. Муравьёв

Литературный редактор Л.И. Козлова

Технический редактор Р.Ф. Медведева Корректор Г.В. Сакович


1-я типография

Военного издательства Министерства обороны СССР

Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3