Главная » Библиотека » Крепость без фортов » ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Крепость без фортов

 

Страницы героической обороны Лиепаи

 

 

Роман Андреевич Белевитнев

Андрей Филиппович Лось

 

М., Воениздат, 1966 г.


 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

1

Раскаты боя, разгоревшегося между Лиепайским озером и озером Тосмаре, вдоль железнодорожного полотна, шоссе Лиепая — Гробиня, доносились до центра города. На улицах Грауду, Микеля, Алдару, Бривземниека, Кугиниеку рвались снаряды. Горели целые кварталы, подвергшиеся вражеской бомбардировке. В груду развалин превратилась клиника Брема на углу улиц Витолу и Улиха. Под обломками погибли сотни людей — больные, врачи, сестры, санитарки. Порт был окутан черным дымом — пылал склад горючего, подожженный ночью айзсаргами, догорал взорванный минный склад. Два торговых парохода, стоявших недалеко от этого склада, были повреждены.

Но город жил и боролся. В парках и скверах, на перекрестках улиц и площадях лиепайчане спешно копали противотанковые рвы, строили бомбоубежища, ставили заграждения. Созданные команды тушили пожары, спасали людей из горящих и разрушенных домов.

В типографии верстался очередной номер городской газеты «Коммунист». Редактор Криевс просматривал гранки статьи. «Рабочие активно участвуют в противовоздушной обороне, а это в настоящее время очень важно для защиты жителей города от последствий воздушных налетов... Рабочие жертвуют всем, охраняя социалистическое государство и социалистическую собственность от покушений и возможного вредительства» — говорилось в статье. Редактору не совсем нравился этот абзац, ибо он далеко не полностью раскрывал все то, что делалось в Лиепае. Город как бы ощетинился, слился в единое целое с теми, кто с оружием в руках стоял у его стен, бросался с гранатами навстречу танкам, вступал в рукопашные схватки с гитлеровцами. Криевс много читал о единстве Советской Армии и народа, а теперь сам видел великую силу этого единства.

В эти дни в рядах рабочих отрядов он встречал знакомых людей с винтовками, с баграми, лопатами и носилками. Одни шли на передовые позиции, другие, рискуя жизнью, тушили пожары, третьи рыли убежища или спасали раненых. Многих из этих людей Криевс еще недавно считал равнодушными ко всему, что не касалось их лично. Он знал, что их никто не принуждал, что они сами шли на все это. Об этих простых людях хотелось рассказать подробно, но газета была маленькой, и нельзя было задерживать ее выпуск.

Прочитав гранки статьи, Криевс передал ее верстальщику, а сам собрался в горком партии.

Когда он пришел туда, Микелис Бука разговаривал по телефону с Ригой.

Звонил первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Латвии Я. Э. Калнберзин. Он спрашивал у Буки, как держится город...

 

* * *

 

На командный пункт поступали донесения об отбитых атаках на всех участках. Полковник Бобович наносил на карту положение вражеских войск. Генерал Дедаев ходил вдоль стола, изредка заглядывал в карту, на которой

синим карандашом были обведены рощи и перелески, где замечено скопление немецких войск, стрелками показаны направления движения их колонн.

— Немцы стягивают сюда свои части. Им не терпится ворваться в город. Атаки они будут наращивать, — вслух рассуждал Дедаев. — Как думаешь, начальник штаба, что лучше: сидеть в окопах и ждать атак или самим атаковать?

— Самим, конечно, самим, — сказал полковник Бобович.— И бить надо не растопыренными пальцами, а крепко сжатым кулаком.

— Значит, ты за общую контратаку?

— Да.

— Так и будем делать, — решительно проговорил командир дивизии.

На наблюдательном пункте командира 56-го стрелкового полка майора Кожевникова собрались боевые командиры батальонов — раненый капитан Дубровин, капитан Шурыгин, начальник полковой школы капитан Докука. Пришли командиры поддерживающих артиллерийских подразделений старшие лейтенанты Манохин и Пронин. Уже третий день они не выходили из боя, не раз смотрели смерти в глаза. Но после успешного отражения утренней атаки чувствовали себя оживленными, готовыми к новым испытаниям.

Три ночи подряд не спал и командир полка. Глаза его были воспалены, лицо обветрилось, резче обозначились морщины. Говорил он коротко, обрубая фразы:

— Противник приутих. Затаился. Утренней атакой он ничего не достиг. Вновь будет наступать. Командир дивизии поставил задачу: упредить врага, отбросить его от наших позиций.

Командиры подразделений, развернув карты, уточняли свои задачи, направление движения, порядок взаимодействия.

В назначенный час по скоплению фашистов вновь ударили мощные орудия батарей береговой обороны. Огонь 23-й и 27-й батарей корректировал лейтенант Рябухин. Береговым батареям вторили гаубицы 242-го гаубичного полка и орудия 94-го легкоартиллерийского полка.

После первого артиллерийского налета дымом и гарью затянуло передний край обороны противника. Трудно стало командиру дивизиона старшему лейтенанту Ахрамееву наблюдать за разрывами своих снарядов и корректировать огонь. А время было переносить его в глубину боевых порядков противника.

Ахрамеев осмотрелся вокруг, и его взгляд остановился на куполе церкви. «Вот откуда на десяток километров видно все как на ладони», — мелькнула мысль у артиллериста.

Через несколько минут старший лейтенант был у церкви. Рядом рвались вражеские бомбы, дрожали стены, сыпались стекла — фашистские самолеты начали новый налет. Но ничего этого словно не замечал командир дивизиона. Он с биноклем, с телефонным аппаратом за плечами взбирался все выше и выше. Казалось, вот-вот он сорвется, полетит вниз, не достигнув цели. Но прошла еще минута, и Ахрамеев — на самом высоком месте, под куполом. На огневые позиции донеслись его команды.

Батарея старшего лейтенанта Манохина открыла залповый огонь. Стволы накалились, дым из них окутывал орудийные окопы, у артиллеристов потемнели на спинах гимнастерки. Кто-то снял рубашку и, оставшись в одной майке, продолжал подтаскивать снаряды. Сбросили пропотевшие гимнастерки и другие.

Вслед за огневым налетом артиллерии из окопов поднялись стрелки батальонов Шурыгина, Дубровина, курсанты Орлова, моряки Дьяченко, отряды и группы рабочих во главе с Артуром Петерсоном, Имантом Судмалисом, Янисом Янушкой, Эрнестом Муциниеком, Фрицисом Арнисом...

От Лиепайского озера до озера Тосмаре все пришло в движение. Орудия, минометы, винтовки, карабины, автоматы заговорили на разные лады. Волна за волной двинулись вперед цепи защитников Лиепаи.

Первыми в расположение врага ворвались курсанты полковой школы, которой командовал капитан Докука. Вначале он шел вслед за курсантами, видел перед собой их наклоненные туловища, поблескивающие штыки, примкнутые к винтовкам. Огонь со стороны противника все усиливался, и цепь начала редеть. Вот упал один курсант, второй покачнулся, присел... Откуда-то из-за бугра начали бить минометы, густо накрывая разрывами цепи.

Докука рванулся вперед, догнал бегущих курсантов, опередил их и, выхватив из кобуры пистолет, взмахнул им над своей головой. Курсанты, не слыша голоса капитана, поняли его сигнал: как можно быстрее выйти из-под обстрела, достигнуть видневшихся окопов противника. Цепь выровнялась и ускорила продвижение. Теперь уже курсанты бежали во весь рост, выставив вперед винтовки со штыками.

Маленький, изворотливый Кожухарь, высокий и быстроногий Беридзе с ходу прыгнули в траншею. Притаившись в ней, гитлеровец замахнулся на курсантов гранатой. Но тут кто-то прыгнул на него с бруствера, прижал к земле, вырвал гранату и отбросил ее за изгиб траншеи. Беридзе побежал туда, где разорвалась граната, присел на колено и стал стрелять вслед убегавшим по траншее фашистам. Кожухарь пристроился рядом с другом и тоже открыл огонь.

Те же, кто бежал позади, перепрыгивали через траншею, настигали выскакивавших из окопов гитлеровцев.

Правее курсантов наступали стрелки роты лейтенанта Прокофьева. Командир роты сам орудовал штыком и прикладом. Был момент, когда сразу трое гитлеровцев насели на лейтенанта Прокофьева. Бойцы видели, что командиру грозит опасность, бросились на выручку. Кто огнем, а кто прикладом уничтожал наседавших на командира врагов.

Цепь контратакующих продвигалась. Неотступно за нею следовали минометчики. Лейтенант Васильев командовал им то установить минометы и дать залп по сопротивлявшимся фашистам, то снова подхватить стволы и плиты и двигаться вперед, не отставая от боевых порядков стрелков.

В расчете сержанта Петрова кроме него оставался только подносчик. Командир миномета сам взвалил на свои плечи тяжелую плиту, схватил руками трубу и, добежав до овражка, установил их, а подоспевший подносчик открыл ящик и, взяв из него мину, опустил в ствол. По соседству с Петровым уже прилаживали свой миномет младший сержант Белов и два других бойца из его расчета. Мины, круто взлетая вверх, падали совсем близко впереди, расчищая путь стрелкам.

Политрук Владимир Гуртовой, как и вчера, подбежал к сержанту Петрову, стал на место заряжающего и, принимая от подносчика мины, сильными, огрубевшими за дни боев, с не зажитыми ссадинами руками опускал их в ствол.

— Не задерживай, подавай! — то и дело поторапливал он и без того быстро бегавшего от ящика к миномету подносчика.

Свистели пули, цокали о землю, рикошетом отлетали от треноги, а Гуртовой вместе с Петровым не прекращали стрельбу. Так продолжалось несколько минут, за которые расчет успел расстрелять весь ящик с минами. Огонь противника ослабевал, и минометчики собирались уже на новые позиции, как Гуртовой вдруг пошатнулся, схватился рукой за ствол.

— Что с вами, товарищ политрук? — склонился над ним Петров и тут же увидел разорванную на боку гимнастерку, темное, быстро расплывавшееся пятно. — Сейчас я вас перевяжу.

Одной рукой сержант поддерживал голову политрука, а другой выхватил из кармана пакет, зубами разорвал его и стал быстро под рубашкой накладывать повязку. Тут же подбежали санитары с носилками.

В цепях атакующих капитан-лейтенант Афанасьев вел в бой балтийцев с эсминца «Ленин», старший политрук Амелин возглавлял команды с шаланды «Тунгуска» и ледокола «Силач». Развевались ленты бескозырок, обнажались из-под бушлатов полосатые тельняшки. Моряки выделялись не только формой одежды, но и молодецкой удалью. В числе их были те, кто в ночь на 24 июня выручили попавший в окружение 3-й стрелковый батальон, перебили расчеты вражеской батареи. Сейчас они так же лихо врывались в немецкие окопы, опрокидывали сопротивлявшихся фашистов.

Вперемежку с красноармейцами и моряками шли в своих рабочих блузах металлурги, судоремонтники, железнодорожники... Отряд Эрнеста Муциниека почти не отставал от моряков. Металлурги, закаленные в труде у мартеновских печей и прокатных станов, и на поле боя действовали с рабочей сноровкой. Арнольд Скудра, Екаб Копштал и их товарищи по заводу, еще до войны занимавшиеся в стрелковом кружке, теперь шли твердой поступью с винтовками наперевес. Они не остановились даже тогда, когда по ним стал бить вражеский пулемет. Упал скошенный пулей Имант Грасманис, не мог подняться с земли и смертельно раненный Григорий Пинчук.

Моряки обнаружили, откуда бьет немецкий пулемет. Один из них, плотно прижимаясь к земле, подполз к пулемёту. Густая трава скрывала моряка, но вот он привстал да колено и бросил гранату. Пулемет замолчал. Металлурги продвигались дальше.

До самого Гробиньского леса неотступно, по пятам преследовали гитлеровцев защитники города. Командир 505-го пехотного полка полковник Ломейер поспешно оставил свой командный пункт на хуторе Аплоцини у Гробиньского шоссе.

 

2

Иван Иванович Котомин редко появлялся на командном пункте дивизии. Дни и ночи проводил он в окопах с красноармейцами. Они свыклись с тем, что этот уже не молодой человек, в испачканной глиной гимнастерке, в заскорузлых и побелевших от росы сапогах, с осунувшимся лицом, рядом с ними сидит в траншеях и щелях при бомбежках и артиллерийских обстрелах, по очереди курит одну папиросу, ест из одного котелка, когда расторопным поварам удастся доставить сюда пищу в термосах. Видели солдаты Котомина рядом с собой и тогда, когда отбивали яростные атаки врага, и тогда, когда сами поднимались из окопов и шли под огнем на позиции фашистов.

В эти дни между ними как бы стерлась та внешняя грань, которая бывает в отношениях между военными людьми разных служебных положений и званий. Опасности и лишения еще больше сроднили их. И они, красноармейцы, не скрывали перед ним ничего, говорили то, что думали, поступали так, как поступали и тогда, когда были одни. Присутствие комиссара лишь заметно подтягивало и подбадривало их в самые трудные минуты.

Комиссар больше всего дорожил этим доверием, относил его не столько к себе, сколько к партии.

Мысль о партии, не покидавшая его ни на один час, нередко переносила Котомина к тем дням, когда он, такой же молодой, как и эти красноармейцы, защищал Республику Советов. И хотя тогда для него многое было не ясно, не все мог объяснить толково и связно, он чутьем угадывал, на чьей стороне правда. Ради этой правды он готов был отдать жизнь. Вспомнились балтийские моряки, обвешанные пулеметными лентами, питерские рабочие в потертых кожанках, с лицами, в которые въелась металлическая пыль, крестьянские парни с загрубевшими руками, неловко державшими оружие. Разные пути привели их в красноармейские полки, но все они были одержимы одним и тем же стремлением, которым жил и Котомин. И потому он не видел ничего особенного в том, что его сверстники шли на подвиги, удивлявшие весь мир, шли за партией, которая вела их к новой жизни.

С тех пор прошло более двух десятилетий. Выросло новое поколение, не испытавшее нищеты и бесправия, не видевшее ни помещика, ни капиталиста, ни жандарма. Котомин по-хорошему завидовал этому поколению, для которого широко открыты двери школ, университетов, восхищался молодой энергией, с которой трудились юноши и девушки на строительстве Магнитки, Комсомольска- на-Амуре. С этих и других строек, из колхозов они приходили в полки и на корабли, с удивительной пытливостью постигали военное дело. Котомин видел у них ту же горячность, тот же задор, те же черты, которые были и у их отцов, но в то же время подмечал и новое, чего не было у первого поколения революции. Это были более грамотные, чем их отцы, люди, они наизусть читали стихи Пушкина и Маяковского, знали законы физики, разбирались в алгебре и высшей математике. Он всей душой тянулся к ним, заражался их напористостью, неиссякаемой бодростью, радовался тому новому, что видел в них. В то же время, как и всякий взыскательный отец, нет-нет да и подумывал: не избаловали ли мы своих сыновей, не изнежили ли их, сумеют ли они в тяжкую годину вынести испытания, которые выпадут на их долю, оценить все то, что так щедро дала им Советская власть?

Теперь Котомину как-то неловко было даже вспоминать об этих подкрадывавшихся иногда сомнениях. За эти дни он очень много увидел и пережил вместе с молодыми красноармейцами.

Вчера, после того как была отбита очередная атака фашистов, полковой комиссар шел по полю к командному пункту одного из батальонов. Чтобы не сбиться с пути, он придерживался протянутого по полю телефонного провода. Тонкая сероватая нитка привела его в лощинку, всю изрытую свежими воронками от снарядов и мин. По бокам и на дне их торчали еще не тронутые ржавчиной, только чуть потускневшие от гари куски рваного металла. Перепрыгивая через воронки, Котомин неожиданно увидел красноармейца, распластавшегося на траве. Над его открытой, без пилотки, головой склонились ромашки, несколько белых лепестков, сорванных взрывом, упало на русые волосы.

Комиссар опустился на колено, хотел было приподнять бездыханное, уже похолодевшее тело и тут увидел, что под головой бойца находится тот же провод, который привел его сюда. Осторожно повернув голову убитого бойца, Котомин заметил, что посиневшие губы приоткрыты, а белые зубы сжимают концы провода. Только теперь Котомин понял, что этот связист, посланный исправить поврежденную телефонную линию, видимо, попал под огонь. Будучи смертельно раненным, не успел срастить перебитые осколком концы провода, и тогда он зажал их зубами. Котомин вспомнил, что несколько минут назад, перед уходом с наблюдательного пункта, он, ничего не подозревая, звонил по этой же линии, разговаривал с командиром полка. «Какой мерой можно измерить мужество и твердость духа этого красноармейца? — подумал полковой комиссар. — Даже мертвым он оставался в боевом строю».

Хотелось все узнать о герое, кто он, где вырос, учился, чем занимался до военной службы, о чем думал в свои последние минуты. Рука комиссара потянулась к карману гимнастерки, пальцы нащупали маленькую книжечку. Это был комсомольский билет, выданный Ульяновским городским комитетом ВЛКСМ на имя Александра Иванова.

— Александр Иванов... — произнес вслух Котомин. — Навсегда запомню твое имя.

Подвиг этот по своей яркости, быть может, и превосходил те, что он видел много раз, находясь в окопах вместе с красноармейцами, но не был каким-то исключением. Разве тот боец, который на его глазах полз со связкой гранат навстречу немецкому танку, слабее духом? А сколько бесстрашия было у тех, кто шел в рукопашную на Гробиньской дороге? Или чем не герой тот неприметный с виду боец, которого он видел сегодня рядом с собой? Раненный, истекающий кровью, он не хотел, чтобы санитары уносили его с позиции.

— Куда вы меня несете? — спрашивал он, приподнимаясь на носилках. — И так людей мало осталось в окопах. Кто же будет отбиваться от фашистов?

Память подсказывала Котомину немало других, на первый взгляд, обычных поступков красноармейцев, краснофлотцев, бойцов из рабочих отрядов. Но стоило задуматься над любым из этих поступков, как во всей своей человеческой красоте раскрывался характер людей, выросших при Советской власти.

В батальоне Славягина Котомин встретил заместителя командира 281-го стрелкового полка по политической части Павлова. Возбужденный событиями недавнего боя, батальонный комиссар сразу стал рассказывать о том, как вели себя бойцы и командиры в самые критические минуты.

— Знаете, товарищ полковой комиссар, — Павлов то присаживался на выступ окопа, то резко поднимался с места,— кого ни возьмешь, то молодец молодцом. Генерал Дедаев видел, как наши стрелки ведут себя в бою. Комдив приказал отличившихся представить к наградам. Вот и думаю, кого же выделить из всех? Комбата надо? Надо. Батальон побывал в таких переделках... Капитан Славягин в самое пекло лезет, не раз мне приходилось сдерживать его. А лейтенант Самбатов? Командир совсем молодой, а хватка у него — дай бог каждому. Да и командир пулеметной роты лейтенант Мирлос никому в храбрости не уступит.

— Командиров отмечать надо, но и красноармейцев не забывайте, — сказал Котомин.

— Ну что вы, товарищ полковой комиссар. Разве можно таких орлов забыть?

Только поздно вечером Котомин добрался до командного пункта дивизии. Его уже поджидал инструктор политотдела с донесениями, поступившими из частей. И в них речь шла о подвигах бойцов и командиров. Читая скупые строчки донесений с перечислением фамилий отличившихся в боях коммунистов, комсомольцев, беспартийных, полковой комиссар видел за этими строчками живых людей, почти зримо представлял их поступки.

В одном из донесений он нашел имя Александра Иванова. На листочке из ученической тетради простым карандашом было написано всего несколько слов: «Когда порвалась связь с командным пунктом, комсомолец Иванов, в прошлом учитель из города Ульяновска, был послан исправить телефонную линию. Обнаружив повреждение, он стал сращивать провод, но был смертельно ранен. Тогда мужественный советский патриот сжал порванные концы зубами...»

— «Учитель из Ульяновска... Мужественный советский патриот»,— почти машинально повторил Котомин слова донесения. Эти скупые слова после того, что он увидел в лощинке, перепаханной снарядами, были наполнены огромным содержанием.

 

3

После поспешного бегства с хутора Аплоцини Ломейер не мог прийти в себя. Рушились все его надежды. Старый служака, немало отиравшийся в штабах, хорошо знал, что от исхода первых боев зависят его карьера, чины и звания. А тут все словно сговорились против него. Окольными путями доходили слухи о том, что командующий группой армий «Север» крайне недоволен им, а штабисты, чутко улавливающие настроение начальства, состязаются в острословии по его, Ломейера, адресу: «Командир 505-го полка завяз на ровном и сухом месте», «Ломейер загорает на курорте в Паланге»...

В разговорах с Ломейером по телефону штабисты каждый раз подчеркивали, что его соседи взяли Шяуляй и Каунас, подходят к Даугавпилсу.

Ломейер заверил командование, что 24 июня Лиепая будет взята. Он принимал к этому все меры. Не удалось ворваться в город с юга, начал атаки с восточной стороны города, подтянул тяжелую артиллерию, бросил в бой все приданные танки. Не было недостатка и в авиации. За минувший день потеряны сотни солдат и офицеров, много танков. И после всего этого пришлось бежать обратно к Гробине.

Вечером из штаба 18-й армии ему сообщили, что несколько частей, наступавших на Елгаву и Ригу, повернуты на Лиепаю. Это сообщение особенно уязвило самолюбие Ломейера.

Он не мог усидеть на месте после всего того, что сегодня случилось. Несколько раз выходил из подготовленного для него домика, смотрел в сторону горевшей Лиепаи. Зарево пожара столбом поднималось над городом, подпирало потемневшее над морем небо, зловеще отсвечивало в тучах.

«Мой бог! Как держатся там эти красные? Обложены кругом, как медведь в берлоге. Сколько бомб на них сброшено, сколько снарядов выпущено. Думал, что ничего живого не осталось, а они, оказывается, еще контратакуют. Но завтра всему этому будет конец. Хватит!»

Совсем некстати в штабе появился корреспондент газеты «Ди фронт». Ломейеру очень не хотелось встречаться с этим пронырой, но отказать ему в интервью он не мог, пришлось разыгрывать из себя гостеприимного хозяина, отвечать на вопросы.

— С первого дня выяснилось, что для борьбы со столь хорошо укрепившимся врагом необходимы авиация и артиллерия, — говорил Ломейер корреспонденту, стараясь хотя бы немного поправить свою пошатнувшуюся репутацию.

Когда ушел корреспондент, Ломейер дал распоряжение подтянуть ближе к Лиепае батареи тяжелой артиллерии, пополнить их боеприпасами, связался с командованием авиационной группы и настойчиво просил выделить на завтра как можно больше самолетов-бомбардировщиков. Чтобы каким-то образом восполнить потери в танках, попросил штаб армии направить в его распоряжение бронепоезд.

— Это будет решающий удар, — вошел в раж Ломейер. — Солдаты фюрера все сотрут в порошок.

 

* * *

 

Новое наступление на город гитлеровцы начали на рассвете 25 июня. Как и вчера, в небе появились бомбардировщики, но сегодня их было значительно больше. Сильнее был и огонь артиллерии. Подтянутый к разъезду Крустоюмс бронепоезд бил изо всех орудий.

Кругом все грохотало. По перепаханному накануне снарядами полю громыхали танки, а за ними шли во весь рост автоматчики.

Пользуясь многократным перевесом сил, враг лез напролом. Видно было, что перед атакой гитлеровцы изрядно хлебнули спиртного. Все, как один, засучили рукава, автоматы держали наизготовку, на ходу вели непрерывный огонь. Это и была та «психическая» атака, которой угрожал Ломейер.

Серо-зеленые фашистские цепи все ближе подходили к линии обороны лиепайчан. Как и в первых атаках, противник основной удар наносил вдоль Гробиньского шоссе в направлении железнодорожных мастерских, а также завода «Тосмаре».

Прибывшие на позиции генерал-майор Дедаев, секретари горкома Бука и Зарс видели, что вражеские танки, сопровождаемые автоматчиками, уже совсем близко. Генерал посмотрел на начальника артиллерии полковника Корнеева.

— Сейчас заговорят наши батарейцы, — поняв, что хотел сказать командир дивизии, проговорил Корнеев.

И в ту же минуту ударили береговые батареи, полевые гаубицы, противотанковые орудия, минометы, зенитные установки.

— По противнику огонь! — командовал капитан Суханов.

Десять лет назад ленинградские комсомольцы дали Василию Суханову путевку в военное училище. Он очень гордился тем, что стал зенитчиком, стражем советского неба. С жаром, с комсомольским задором изучал технику. Еще в училище его считали снайпером зенитного огня. В боевых частях Суханов закрепил за собой это почетное звание. В дивизионе им были воспитаны настоящие мастера стрельбы как по воздушным, так и по наземным целям. Все это теперь пригодилось зенитчикам.

Командир батареи 76-мм зенитных пушек лейтенант Михаил Картамышев хорошо знал, как пользоваться таблицами стрельбы по наземным целям. Он быстро вносил коррективы, и каждый залп батареи был точным, настигал цель. Командиру помогал младший политрук Дядин. Недавно выдвинутый на политработу из числа командиров орудий, он знал свое дело, где нужны острый глаз, деловой совет, вдохновляющее слово.

Сначала батарея вела сильный огонь по пехоте, а когда на прицельный выстрел приблизились танки, она начала бить по ним бронебойными снарядами. Несколько фашистских машин уже было подбито зенитчиками. Остальные еще шли вперед, а потому зенитчики вместе со всеми артиллеристами не прекращали огня.

В бой вступили зенитные батареи Сергея Батурина и Леонида Берестова. Счетверенные пулеметы поливали огнем вражеских автоматчиков.

Большие потери несли и наши зенитчики. Поредели расчеты орудий. В некоторых из них в строю осталось по одному-два человека. Из орудия, где выбыли из строя и командир расчета и наводчик, огонь вел Михаил Картамышев. У счетверенной зенитно-пулеметной установки стоял техник но приборам Николай Санников.

Нечто подобное можно было видеть и на огневых позициях гаубичных батарей, минометных рот. Артиллеристы, первыми принявшие удар фашистских танков, стойко отражали атаки врага. Пока в расчете оставался хотя бы один человек, орудие не молчало. Командир 94-го легкоартиллерийского полка Индиенко, командир первого дивизиона этого же полка капитан Копейкин, третьего — капитан Попов, политрук Ветров и другие все время были на огневых позициях, делили с бойцами все трудности этого кровопролитного боя.

Когда с командного пункта заметили бронепоезд, генерал Дедаев приказал полковнику Корнееву связаться с 23-й и 27-й батареями береговой обороны. В то же время команда саперов получила задачу разобрать железнодорожный путь и не дать бронепоезду подойти к городу.

Артиллерист лейтенант Рябухин, находившийся на переднем наблюдательном пункте, быстро подготовил огонь береговых батарей. Через несколько минут они пристреляли бронепоезд. Разрывы снарядов были у цели. Рябухин перешел на поражение. Мощным залпом двух батарей бронепоезд был накрыт.

«Психическая» атака врага захлебывалась. На центральном участке, у железнодорожного полотна, недалеко от фортов горели подбитые немецкие танки, в траве валялись трупы гитлеровцев. Только на участке, примыкавшем к озеру Тосмаре, бой не умолкал. Противник бросал сюда все новые танковые подразделения, мотопехоту.

Моряки под командованием капитана третьего ранга Орлова и рабочие батальона Артура Петерсона отразили уже четыре атаки. В неравном бою пали многие тосмарцы и моряки, а противник все наседал. Группе немецких автоматчиков, поддержанной танками, удалось просочиться чуть ли не к самому заводу «Тосмаре». Создалось тяжелое положение.

Артур Петерсон подполз к капитану Орлову.

— В роще «Аспазия»,— показал Артур рукой в сторону, — наш резерв. Как бы туда подбросить группу курсантов. Вместе они смогут отрезать пехоту от танков.

— А много у вас там людей?

— Одна рота.

Орлов, не теряя времени, побежал, пригнувшись, вдоль кустарника к своим позициям. Минуту спустя он вместе с группой отобранных курсантов спешил в сторону рощи. Туда же, к своим рабочим, подался и Артур Петерсон. Тосмарцы уже бросились наперерез прорвавшимся гитлеровцам, оттесняя пехоту от танков. Рабочие Петрат, Либерт, Субач, Фрейман, Осис, Кажокниек настигли фашистских автоматчиков и пустили в ход штыки. Завязалась смертельная схватка. Упал Либерт, за ним Субач... Но остальные вслед за Артуром Петерсоном бежали вперед, к ним присоединились и подоспевшие курсанты капитана третьего ранга Орлова.

— Бей, бей их, фашистов! — кричали тосмарцы.

— Полундра! — катилось по рядам моряков.

За короткое время боев крепко сдружились моряки и судоремонтники. В атаках ковалось их боевое братство. Они поддерживали друг друга, не щадя своей жизни, выручали товарищей из опасности.

Так было и на этот раз. Дружно, совместными усилиями они отрезали просочившихся гитлеровских автоматчиков, уничтожили их на опушке рощи «Аспазия». Танки, оставшись без прикрытия, долго еще ломали деревья, утюжили отдельные окопы, но без пехоты они дальше не ушли, один из них застрял, второй был подбит. Остальные повернули назад.

...Истекали последние часы четвертого дня войны. Этот день, пожалуй, был самым тяжелым и до предела накаленным. Много славных бойцов, командиров, рабочих-добровольцев отдали жизнь, чтобы не пустить фашистов в Лиепаю.

Защитники города удерживали свои позиции. Их боевой дух не был сломлен.

«Наступление 291-й пехотной дивизии в районе Либавы, — записано 25 июня 1941 года в журнале боевых действий немецкой группы армий «Север», — было приостановлено ввиду сильного сопротивления противника, поддерживаемого огнем стационарных батарей».

 

4

В то время как защитники Лиепаи отбивали одну атаку за другой, комсорг экипажа подводной лодки «М-81» Павел Волков, сменившись с боевой вахты, раскрыл дневник, который вел с первого дня войны.

«День 22 июня был самым страшным в этом году...

По сигналу «Тревога» вскочили с коек, похватали противогазы и побежали на подводную лодку. Не успели принять боевые торпеды, как над гаванью появились три самолета, очень похожие на наши «СБ». Когда одна из батарей открыла огонь по самолетам, недоумевали почему. Потом решили, что это учения и зенитчики бьют с большим углом упреждения. Самолеты летали очень низко и спокойно. Через час появилось около 20 самолетов над гаванью. Боевая тревога. Мы были предупреждены, что самолеты немецкие. Открыли огонь. Один самолет с большим хвостом черного дыма отстал от остальных.

Еще через час мы вышли в море.

23 июня 1941 года. Сегодня бомбят Либаву и порт... Видны только разрывы зенитных снарядов. Нас обнаружил немецкий... Срочное погружение. Днем в перископ наблюдаем пожары на нашем берегу...

24 июня 1941 года. Вчера, когда всплыли, у берега вспыхнуло огромное пламя. Какой-то корабль, очевидно, подорвался на мине и сгорел.

Под водой сидели... часов.

Сегодня ночью лопнула крышка седьмого цилиндра. Двигатель вышел из строя. Трудно представить, какие для нас будут последствия. Батареи разряжены, воздуха почти нет... Просили помощи. Сообщили свои координаты. Ждем под перископом, кто явится на зов — свои или враги, а они возле нас».

Волков бегло, второпях пропуская отдельные слова и целые фразы, прочитал свои записи, задумался. В тишине было слышно, как мотористы Петр Семин и Борис Геворкьянц вместе со старшим инженер-лейтенантом Ракитиным возились у неисправного двигателя, как в другом отсеке торпедист Ефим Крикливский и старшина второй статьи Константин Румянцев проверяют торпедный аппарат, как в свою рубку, тяжело шагая, прошел капитан-лейтенант Зубков, а позади, почти шаг в шаг, проследовал боцман Андрей Ильин. Каждый был занят своим делом, готовился к новым испытаниям, и какими бы эти испытания ни были — Павел верил в это твердо, — его товарищи выдержат их стойко, как и подобает морякам-балтийцам.

Где-то в водах Балтики несли дозорную службу экипажи подводных лодок «М-83», «М-79», «Л-3». Павел не знал, что происходит там сейчас, но не сомневался в том, что они придут на помощь их экипажу, не пропустят врага к родным берегам.

И не только подводники, о которых думал Волков, но и все моряки Либавской базы, где бы они в те дни ни находились — в море или на суше, оставались верными славным традициям. Прикрываясь темнотой, торпедные катера под командованием капитан-лейтенанта Осипова шли вдоль захваченного врагом берега, отыскивая подводные и надводные корабли фашистов, были готовы в любую минуту вступить с ними в бой. Моряки с эсминца «Ленин», подводных лодок «С-1», «Спидола», «М-71», «Ронис», стоявших на ремонте в доках, не раз открывали огонь по наседавшим на город гитлеровцам, выделяли из своих экипажей команды, которые рука об руку с красноармейцами и рабочими ходили в атаки, боролись с танками.

Нелегко было морякам даже на короткое время покидать свои корабли, на которых они жили, учились, много раз выходили в просторы Балтики. Выходили и при штилях, и в штормовую погоду, когда крутые волны одна за другой били о борт, перекатывались через корму; даже в таких походах они чувствовали себя на кораблях как в хорошо обжитом доме; все им было до мелочей знакомо. Как биение своего сердца, ощущали они ритмичный шум двигателей, еле слышимый на стоянках и мощный, рокочущий в походах. Теперь безжизненные корабли с давно остывшими двигателями стояли в доках, как в плену.

Командир эсминца «Ленин» капитан-лейтенант Афанасьев, возвращаясь на корабль после боя на берегу, со щемящей сердце тоской смотрел на затянутое дымкой море. Ему, как и всем в экипаже, страстно хотелось вырваться из гавани на морской простор и с накопившейся за эти дни злостью бить фашистов, шнырявших у наших берегов.

— Ох, как обидно, товарищ капитан-лейтенант! — говорил в такие минуты, словно угадывая мысли командира, матрос первой статьи Дементьев. — Сколько бы мы за это время фашистов на дно пустили! Рыбе на кормежку.

— Если бы да кабы... — с раздражением в голосе отвечал Афанасьев первой подвернувшейся поговоркой, не имея сил подавить душевную боль. — А разве на берегу моряки не умеют сражаться?

— Умеют, — голос Дементьева становился тише. — Не на суше, товарищ капитан-лейтенант, не то. Моряк, говорят, без корабля что птица без крыльев.

Экипажи не теряли надежды на то, что гитлеровцев удастся отбросить от Лиепаи, отремонтировать корабли н наконец-то выйти в море. Но обстановка складывалась по-другому. Город был окружен со всех сторон, бои шли уже на окраинах, гитлеровцы прорвались к судоремонтному заводу «Тосмаре». Нависала угроза захвата стоявших в ремонте кораблей. Учитывая сложившуюся обстановку, было принято решение потопить эти корабли.

Приказ поступил как раз в тот момент, когда фашистские танки и автоматчики просочились к роще «Аспазия». Большинство моряков с эсминца «Ленин» и подводных лодок вместе с рабочими-тосмарцами вели бой в роще, остальные находились у своих кораблей, чтобы защитить их от врага.

Капитан-лейтенант Афанасьев, прислушиваясь к близким автоматным и пулеметным очередям, к гулу танков, поднялся на корабль. Как и на подводных лодках, здесь уже все было подготовлено к взрыву. Не хотелось верить, что через несколько минут этот красавец эсминец с грозным силуэтом башни и вон те увертливые сигарообразные лодки-«малютки» превратятся в бесформенные обломки, сорванные взрывом башни сползут в маслянистую от солярки воду и пойдут ко дну. Ничего не подозревая, матросы со швабрами и шлангами чистили палубу. Один из моряков, поставив карабин у стенки, драил потускневшие медные части.

— Поднять сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!» — срывающимся от волнения голосом приказал Афанасьев.

Все, кто был на палубе, застыли в том положении, в котором только что находились. Швабры стукнулись о пол, из шланга журчала вода. Наступила гнетущая тишина. Моряки как бы сбросили с себя оцепенение, выпрямились, переглянулись и, как по команде, подняли голову на медленно взвивающийся флаг.

— Всем оставить корабль и сойти на берег! — услышали они уже окрепший голос капитан-лейтенанта.

Матрос, только что драивший медяшки, шагнул к командиру:

— Разрешите остаться на корабле. Пойду на дно вместе с ним.

К матросу молча подошли другие моряки, выровнялись с ним в одну линию.

— Отставить разговоры. Слышали приказ? Корабли, стоящие на ремонте, через несколько минут будут взорваны.

— Это... Это... — дрогнул голос у матроса, который первым шагнул к командиру.

— Корабли нужны флоту, — крикнул другой матрос.

— Знаю, что нужны, — опустил голову капитан-лейтенант. — Очень нужны. Но они могут попасть в руки врага. Вспомните, товарищи, как поступили моряки черноморской эскадры в восемнадцатом году, когда их зажали в Новороссийске. Через все фронты к своим черноморским товарищам пробрался матрос-балтиец. Он привез им приказ партии большевиков потопить всю эскадру, чтобы она не досталась врагу. Думаете, легко было черноморцам расставаться со своими кораблями? Но они поняли, что другого выхода нет. Взорвав корабли, матросы продолжали сражаться с белогвардейцами и интервентами на суше, до конца служили революции.

Как с близкими друзьями, прощались моряки со своими кораблями. Сняв бескозырки и потупив обнаженные головы, они сходили на берег. Минуту-другую спустя раздался оглушительный взрыв. За ним другой, третий, четвертый...

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Редактор А.И. Муравьёв

Литературный редактор Л.И. Козлова

Технический редактор Р.Ф. Медведева Корректор Г.В. Сакович


1-я типография

Военного издательства Министерства обороны СССР

Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3