Главная » Библиотека » Крепость без фортов » ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Крепость без фортов

 

Страницы героической обороны Лиепаи

 

 

Роман Андреевич Белевитнев

Андрей Филиппович Лось

 

М., Воениздат, 1966 г.


 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

1

Главная задача группы армий «Север», по плану немецко-фашистского командования, состояла в том, чтобы захватить Прибалтику, овладеть военно-морскими базами Балтийского флота и, не задерживаясь, нанести удар по Ленинграду.

Гитлеровцы надеялись на легкую победу. Буржуазно-националистические элементы, на которые опиралась немецкая разведка, информировали их о том, что достаточно одного удара, и с частями Красной Армии и кораблями Балтийского флота будет покончено.

Для захвата побережья и овладения базами Балтийского флота с суши гитлеровцы создали приморскую группировку, наступавшую из Мемеля (Клайпеды) на Лиепаю, Вентспилс, Ригу, Таллин.

Непосредственно на Лиепаю шла 291-я немецкая пехотная дивизия, насчитывавшая 17 тысяч хорошо вооруженных гитлеровских головорезов, имевших двухлетний опыт боевых действий. Незадолго до начала войны дивизия была переброшена сюда из Греции. Два передовых батальона автоматчиков состояли полностью из членов нацистской партии. Поддерживали дивизию приданные ей танковая, авиационная и артиллерийская группы, штурмовые отряды морской пехоты.

Командир 291-й дивизии генерал-лейтенант Герцог, фанатичный и самоуверенный, считал излишним вводить в бой основные силы. Он надеялся, что отряды мотоциклистов, высланные им вперед, расчистят путь к Лиепае и выстроившиеся в походные колонны полки войдут победным маршем в город. Когда ему доложили, что высланные им мотоциклисты полностью уничтожены под Руцавой, а батальон пехоты натолкнулся на засаду и понес большие потери, Герцог спешно выехал вперед. Проезжая Палангу, он увидел, как группа автоматчиков вела по улицам городка десять тяжело раненных и взятых в плен советских пограничников и моряков. Они шли обнявшись, поддерживая друг друга. Впереди рослые гитлеровцы несли на штыках три зеленые фуражки и три бескозырки. Это молчаливое и суровое шествие было настолько потрясающим, что Герцог остановил свою машину. Всматриваясь в окровавленные, потемневшие лица пленных, он хотел найти в них признаки обреченности, подавленности, которые видел у солдат разбитых на Западе армий. Моряк, проходивший рядом с машиной, вскинул перебинтованную наспех голову, в упор взглянул на Герцога, и в этом взгляде было столько ненависти и презрения, что гитлеровец невольно откинулся на спинку сиденья.

Всю дорогу до Руцавы Герцог не мог успокоить расшалившиеся нервы. И, отдавая распоряжения на завтрашний день, он против воли повышал голос, временами переходил на крик. На Лиепаю направлялись теперь не отдельные отряды, а основные силы дивизии. Подтягивались штурмовые отряды морской пехоты.

 

* * *

 

Поздно вечером командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Дедаев, находившийся в боевых порядках подразделений, получил очередное донесение от разведчиков. Капитан Шапошников докладывал о том, что противник на прибрежном участке фронта, в районе Ницы, подошел к реке Барта. «Вступил в бой» — говорилось в этом донесении.

Обстановка несколько прояснялась. Противник основной удар наносил с юга. В этом генерал не сомневался. Но оставалось неясным, по какой дороге он пойдет — по взморской или свернет на Гробиню? Дедаев только недавно возвратился из 1-го стрелкового батальона, занимавшего оборону по реке Барта между этими дорогами. Вместе с капитаном Жуковым обошел траншеи, побеседовал с командирами рот, взводов, отделений, с красноармейцами. Стрелки успели оборудовать себе надежные ячейки, углубить их настолько, чтобы можно было вести огонь стоя, соединить окопы траншеями. Видно было, что они за время работы па строительстве долговременных укреплений, которые так и остались незавершенными,

Привыкли к лопате и кирке. Генерал обратил внимание на то, что роты занимают позиции на весьма широком фронте. Чтобы сделать оборону более устойчивой, командир первой роты лейтенант Покачайло, командиры взводов лейтенанты Мороз и Борисов удачно расположили стрелков, на наиболее угрожаемых участках выставили пулеметы. Умело выбрал огневые позиции командир минометной роты лейтенант Саврей. Дедаев был уверен, что, несмотря на растянутость позиций, батальон сумеет сдержать натиск врага.

Издалека доносилась ружейно-пулеметная стрельба. Ухали разрывы мин. «Это на Барте»,— определил генерал Дедаев.

...Капитан Жуков впервые в жизни видел настоящий бой, слышал его приближающееся жаркое дыхание. В армию он пришел в начале тридцатых годов, когда непосредственных участников гражданской войны в частях осталось не так уж много, и представление о войне он черпал главным образом из полевых учений, на которых ему приходилось командовать взводом, ротой и, наконец, батальоном. Но там, как ему казалось теперь, все было просто и понятно. Он привык безошибочно угадывать намерения «противника», которые заранее планировались в штабах, определять его силы, да и это в самом деле было не так сложно: если обороняется рота,— значит, атакует батальон, обороняется батальон — следует ждать наступления полка. Он, как и другие командиры, знал, где поставить шашки, имитирующие разрывы, куда выдвинуть пулеметы, с какого направления лучше всего наносить удар. Все было расписано наперед — артподготовка, выход на исходные позиции, наступление и атака. Атакой чаще всего и заканчивалось учение. На разборах Жуков нередко слышал в свой адрес похвалы: «командир правильно решил», «командир не растерялся, проявил разумную инициативу» и т. п. А сейчас в этом оглушительном грохоте, беспрерывном треске и мечущемся огне надо было самому, без чьей-либо подсказки, принимать решения, принимать без колебаний и малейшего промедления. Он теперь в ответе и за своих людей, и за этот небольшой, слегка всхолмленный, местами поросший кустарником клочок земли.

Он чувствовал, что в горле у него пересохло и голос срывается, дрожит, и, как он ни старался подавить эту дрожь, обрести обычное спокойствие и уравновешенность, это ему не удавалось. Жуков нисколько не боялся за свою жизнь — об этом он сейчас и не думал, он был озабочен больше всего тем, чтобы не оплошать в первой же схватке с врагом, все сделать так, как нужно, и главное — не загубить понапрасну людей, жизнь которых была доверена ему.

Мимо НП командира батальона, тяжело дыша, медленно прошли санитары с носилками, на которых стонал солдат. Вслед за ними, осторожно ступая, проковыляли три красноармейца. Жуков увидел в темноте их белые повязки. Это были раненые разведчики из батальона капитана Шапошникова, первыми в дивизии принявшие на себя удар.

По усилившемуся движению раненых, по приближавшимся разрывам снарядов и мин Жуков понял, что разведчики отходят, что с минуты на минуту вступит в бой и его батальон.

Жуков уже было собрался пройти по траншее вперед, к первой роте, как навстречу ему из темноты вынырнул Шапошников.

— Наседают, гады,— зло выругался он, кивая в сторону врага.— Дышать не дают, особенно на правом фланге. Кто у тебя там справа?

— Первая рота и минометчики,— ответил Жуков.

— Минометчики? — переспросил Шапошников.— Это хорошо. Поддай, друг, огонька. Бей прямо по тому берегу. Немцы как раз там начали накапливаться.

Стрельба на правом фланге усиливалась. То на одном, то на другом берегу все чаще рвались снаряды и мины. В воздух взлетали ракеты. Неширокая, прятавшаяся в зарослях река Барта, освещаемая вспышками разрывов и всполохами ракет, казалась объятой огнем.

— Я иду на правый фланг, в роту лейтенанта Покачайло,— бросил на ходу капитан Жуков и скрылся в темноте.

Всю ночь противник подтягивал к реке силы. С противоположного берега доносились шум моторов, лязганье оружия, в освещенной на миг ракетами траве мелькали каски. Над рекою, с берега на берег, шелестя, проносились снаряды и мины, перекрещивались трассы пулеметных очередей.

Так продолжалось до рассвета.

Капитан Жуков, всю ночь не сомкнувший глаз, в размокших от обильной росы и вымазанных в глине сапогах шел по траншее. Волнение, которое он испытывал перед ночным боем, немного улеглось, и он уже спокойнее смотрел на все, что происходило вокруг. Стрельба затихла, некоторые бойцы, прислонившись к влажной стенке окопа, дремали, не выпуская из рук оружия, а один, сморенный усталостью, сполз на дно ячейки, тихо похрапывал и сквозь сон вздрагивал.

В посветлевшем небе послышался гул самолетов. Они шли к Лиепае. Одна группа самолетов взяла направление на город, другая повернула к реке. Тяжело нагруженные машины спускались все ниже и ниже, их прерывистый, холодящий сердце рокот нарастал, накатывался на притихшие берега. Прикорнувший в окопе боец подхватился, прижал ложу винтовки к щеке и стал целиться в противоположный берег. Но тут он поднял голову. Увидев приближающиеся самолеты, невольно втянул ее в плечи, присел. Из соседнего окопа послышалась пулеметная очередь, но на пулеметчика зашумели со всех сторон, и очередь оборвалась. И в тот же миг заходил под ногами берег, все вокруг загремело, окуталось огнем и дымом.

Жуков с охватившей его тревогой за судьбу своего батальона выглянул из-за бруствера, окинул взглядом позиции, но в дыму, кроме фонтанов вздыбленной взрывами земли, ничего не было видно.

Пока самолеты делали новый разворот, дым несколько рассеялся, и Жуков увидел огромные дымящиеся воронки на берегу, у самых окопов и траншей. Ближайший к нему окоп был разворочен, и оголенные, надломленные ветки куста теперь безжизненно склонялись над чернеющей воронкой.

Не успел комбат осмотреться, как самолеты пошли на второй заход. Теперь они спустились еще ниже, и бомбы разрывались у самых окопов.

— Где же, черт побери, наши истребители и зенитчики? — послышался в грохоте разрывов чей-то резкий голос.

Ни стрелки, ни их командир капитан Жуков не знали, что еще вчера, в конце первого дня войны, 148-й авиационный истребительный полк по приказу вылетел на другой аэродром, а 502-я зенитная батарея в эти минуты вела огонь по той группе самолетов, которая прорвалась к Лиепае.

На позициях батальона еще рвались бомбы, бойцы не успели стряхнуть с себя комья земли, обильно сыпавшиеся в окопы и траншеи во время налета бомбардировщиков, как с противоположного берега начали бить артиллерийские и минометные батареи. И снова нельзя было приподнять голову, выглянуть из-за бруствера окопа.

Жуков почувствовал, что наступает самый опасный момент. Сейчас, прикрываясь огнем артиллерии и минометов, немцы начнут форсировать реку. Еще не зная, кто же уцелел из батальона после такой жестокой бомбежки и сильного обстрела, командир батальона, пытаясь перекрыть грохот разрывов, во всю силу своего голоса крикнул:

— Приготовиться к отражению атаки!

В какую-то секунду ему показалось, что команда потонула в продолжавшемся грохоте, что в окопах никого не осталось в живых и некому готовиться. Сердце похолодело от этой страшной мысли. Но вот в короткие паузы между разрывами снарядов его команду подхватили и разноголосо начали передавать из окопа в окоп. «Жив батальон!» — с облегчением подумал Жуков.

Спустя две-три минуты он увидел, что левый берег Барты пришел в движение, зашевелились кустарники, то в одном, то в другом месте высовывались каски, а дальше над проселочными дорогами заклубилась пыль. Все пространство, которое только мог охватить глаз, заполнилось бегущими и стреляющими на ходу немецкими солдатами.

Над окопами батальона послышались редкие выстрелы, но тут же к ним присоединились продолжительные пулеметные очереди, хлопки минометов. Еще минута, и все это слилось в один общий, все нарастающий грохот.

Но немцы продолжали бежать, передние уже достигли берега, а некоторые с ходу лезли в воду и, с поднятыми автоматами над головами, устремились к правому берегу.

Река забурлила всплесками пуль, фонтанами минометных и гранатных взрывов. Среди них барахтались в воде фашисты, остервенело один за другим бросавшиеся в реку. Жуков увидел, как несколько гитлеровцев в мокрых мундирах, приминая под собой траву, ползли уже по правому берегу, приближаясь к нашим позициям. Перед ними разорвалось несколько гранат, брошенных из ближайших окопов. Одна из гранат неожиданно разорвалась над самым бруствером. Жуков подумал, что немцы уже забрасывают наши окопы гранатами, но там произошло другое; молодой боец, не умевший обращаться с лимонкой, выпустил ее из рук с отпущенной чекой. Граната взорвалась, боец, сраженный ее осколками, упал, второй красноармеец, находившийся рядом, вскрикнул и схватился за раненый бок. В траншее началось замешательство.

А немцы были уже у самых окопов, вот-вот могли ворваться в траншею. Жуков понял, что медлить нельзя ни одной секунды. Он приподнялся над бруствером, подтянулся на руках, рывком выпрыгнул из траншеи, пробежал вдоль нее и, обернувшись к своим окопам, крикнул:

— В атаку, за мной!

Бойцы увидели перед собой комбата, услышали его голос. Они любили этого смелого, неутомимого в походах, общительного и справедливого командира. И все, как один, поднялись, бросились за ним, несмотря на то что вокруг свистели пули, низко над землей стлались трассы пулеметных и автоматных очередей.

Рослый красноармеец, бежавший рядом с комбатом, упал как подкошенный, на его месте появился политрук Мельников. Он обогнал командира, прикрывая его собой. Лейтенант Ульян Борисов крикнул «ура». Это подхватили бежавшие к реке бойцы взвода лейтенанта Василия Мороза. Не переставая стреляли по врагу минометчики лейтенанта Саврея и пулеметчики лейтенанта Колосова.

По всему правому берегу шла ожесточенная схватка. Красноармейцы штыками и огнем в упор опрокинули тех, кто успел переправиться через Барту, уцелевшие гитлеровцы барахтались в воде, стараясь зацепиться за левый берег.

Когда разгоряченный боем, с побледневшим лицом, с обветренными и потрескавшимися губами, в гимнастерке с изорванным в клочья рукавом, капитан Жуков вернулся на свой НП, там его поджидал И. К. Есин. Рядом с ним стоял связной из штаба дивизии Ефрем Пашковский. Командиру полка хотелось многое сказать Жукову, но он молча сжал руку капитана, притянул его к себе и, полу обняв еще потные плечи, осмотрел с ног до головы.

— Не зацепило? — участливо спросил он, показывая взглядом на полуобнаженную руку.

— Нет, пока миновала...

Подполковник Есин повернулся к Пашковскому и сказал:

— Доложите командиру дивизии, что будем держаться на реке Барта так, как приказано.

 

2

Тропка, петлявшая среди кустарника, привела полкового комиссара Котомина на опушку рощицы. В бледном лунном свете вырисовывались еле заметные очертания свежевырытых окопов и ходов сообщения. Из глубины рощицы два красноармейца тащили большие охапки хвороста, шурша ими в высокой траве. В ближайшем окопе слышался приглушенный разговор.

— Роем тут, как кроты,— раздраженно бубнил кто- то,— а толку?.. Прихлопнут нас в этих норах — и крышка... Говорят, немцы уже Ригу захватили. Силища-то у них вон какая! Самолеты, танки... А у нас что? Танки наши быстры... А где они, эти танки? И самолетов наших что-то не видно.

— Ты что, Кравцов, душу растравляешь? И без твоей панихиды тошно,— недовольно, как в полусне, проговорил второй.

— Трус и таракана принимает за великана,— донесся резкий, полный негодования голос из соседнего окопа.— Еще настоявшего фашиста не видел, а уже нюни распустил.

Котомин подошел к окопам, из которых доносился разговор. Красноармеец, только что одернувший нытика, узнал Котомина и уже другим, чуть потеплевшим, но еще негодующим голосом спросил:

— Слышали, товарищ полковой комиссар, как тут один... высказался?

— Да, слышал,— ответил Котомин, присаживаясь на бруствере окопа. Бойцы догадались, что комиссар собирается сказать что-то очень важное. Из окопа в окоп покатилось: «Комиссар, комиссар к нам пришел». И вслед за этим в окопах, ближних и дальних, зашевелились, по ходу сообщения потянулись красноармейцы.

— Вчера я случайно, в сущности, встретил своего старого дружка. Из Ленинграда в Лиепаю он приехал. Помогать товарищам корабли ремонтировать. Ну и, как водится в таких случаях, вспомнили свою тревожную молодость, гражданскую войну. Ее вместе от начала до конца прошли. Тяжелые были времена, вы даже представить себе не можете. Со всех сторон на нас наседали. Немцы, французы, англичане, американцы, японцы... Я уже не говорю о белогвардейцах. И танки у них были, и самолеты тоже. А у нас порой — одна винтовка на двоих. И каждый патрон на счету. А вот выстояли. Победили. И теперь — я в это твердо верю — победим. Победим потому, что мы стали, в сущности, много сильнее, чем были тогда. Хотя, по всему видно, нелегко нам придется,— вздохнул Котомин и, увидев, что вокруг него собралось уже много бойцов, поднялся, стал на бруствер.

Ничего не скрывая, не приукрашивая, комиссар рассказал то, что знал о тяжелых боях частей Красной Армии, которые они вели на всей западной границе, о том, что немецкие войска на отдельных направлениях вклинились на нашу территорию, что фашистская авиация остервенело бомбит советские города.

До притихших бойцов доносились раскаты отдаленного боя. Котомин прислушался и после небольшой паузы спросил:

— Слышите?

— Слышим. Со вчерашнего утра громыхает.

— Это ведут бой пограничники Лиепайского отряда. Вторые сутки сдерживают противника. Им помогают наши разведчики, моряки. Триста фашистов уже уложили. А вон там, чуть левее — видите, ракеты полыхают,— батальоны 281-го полка позиции на реке Барта обороняют. Скажу вам, дерутся они, в сущности, как богатыри. Даже раненые не покидают поля боя. Командование дивизии уверено, что и ваш 56-й стрелковый полк будет стоять на своей позиции, как скала. В Лиепаю не пустим фашистов. Верно я говорю? — Котомин обвел взглядом присевших на корточки, прислонившихся к стенкам траншеи, а то и прилегших на бок бойцов.

— Не подведем! — отвечали ему.

Прежде чем возвратиться на КП дивизии, Котомин разыскал заместителя командира 56-го стрелкового полка по политчасти Савина. Хотя время уже приближалось к рассвету, было еще темно, и черты лица батальонного комиссара было трудно различить. Отчетливо блестели только прямоугольники на его петлицах. На ходу Котомин передал Савину разговор, услышанный у окопа, посоветовал ему побеседовать с людьми, познакомить их с обстановкой, рассказать о задачах.

— Дело это, в сущности, не простое и не легкое,— говорил Котомин.— Тем более в такой обстановке. Тут шапкозакидательство, к которому кое-кто из нас привык, пользы не принесет. Правду-матку надо выкладывать людям. Но без другой крайности.

— Настроение людей будем поднимать, товарищ полковой комиссар,— проговорил Савин.— Вот только командиры наши беспокоятся о своих семьях. Сами видим, как бомбят город. А ведь там дети, кое у кого старики. Слухи разные ходят.

— Семьи эвакуируют. Городские товарищи помогают,— ответил Котомин.

Котомину самому не терпелось съездить в город или хотя бы послать туда кого-нибудь из работников политотдела проследить за тем, как идет эвакуация семей военнослужащих, но начиналось боевое утро, сам он не мог выехать, а все работники политотдела были в частях, на передовых позициях. На КП он нашел только политрука роты связи Михаила Сияновича. Его и направил в город.

— Обязательно свяжитесь с горкомом партии,— сказал на прощание Котомин.

 

* * *

 

Михаил Сиянович ехал к казармам. Уже совсем рассвело. Навстречу проносились автомашины, нагруженные ящиками с боеприпасами, бензоцистерны. Прошла колонна машин с красными крестами. Это 72-й медико-санитарный батальон дивизии выдвигал вперед полевую группу.

Политрук хорошо знал многих врачей и сестер. Среди них на какой-то машине ехала и его жена. Хотелось остановиться, поговорить с Лидией, с которой он уже не встречался несколько дней, но ему было некогда, да и медики, видно, очень торопились.

Мотоцикл так трещал, что политрук не услышал нарастающего гула в небе. Он поднял вверх голову только тогда, когда над ним с воем засвистели бомбы, сброшенные фашистскими самолетами с большой высоты. Позади раздались оглушительные взрывы. Политрук обернулся и увидел над аэродромом, где еще вчера стояли самолеты, огромные фонтаны вздыбленной земли.

Война началась для политрука Михаила Сияновича, как и для всех советских людей, нежданно-негаданно. То, что вчера предчувствовали, чего больше всего опасались, сегодня обрушилось на людей страшной бедой. Много раз он с негодованием рассказывал бойцам своей роты о том, как немецкие фашисты, попирая все законы и понятия о человечности, превращали в руины и пепел города и селения Польши, Франции, Бельгии, Греции, Югославии и других стран, грабили и убивали ни в чем не повинных людей. Теперь враг пришел на его родную землю.

Крепче сжимая в руках руль мотоцикла, Сиянович стремительно мчался к военному городку. Оттуда уже тянуло едким дымом и гарью. Пылал разрушенный бомбой домик, в котором жили командирские семьи. Поодаль зияла огромная воронка, рядом с ней лежала вывороченная с корнями мачтовая сосна.

На узкой улочке политрук увидел сбившихся в кучу женщин. Он остановился, выключил мотор и подошел к ним.

— Изверги проклятые,— причитала сквозь слезы пожилая женщина, склонившись над раненой. Девочка от боли и страха свернулась в калачик, тихо стонала, рядом с ней, на камнях мостовой, виднелись еще не засохшие струйки крови. Девочка перебегала улицу, когда фашистские пираты после бомбежки обстреливали город из пулеметов.

Вчера, в первый день войны, Сиянович уже видел раненых, окровавленных людей, среди них были и близкие ему товарищи, с которыми он служил вместе, каждый день встречался. Всем существом своим, до самых кончиков пальцев, он чувствовал их боль, и для него было бы легче, если бы можно было разделить их страдания. А сегодня при виде раненой, истекающей кровью девочки, он на мгновение оцепенел, сердце сжалось от страшной душевной боли. Он видел, что глаза людей, сбежавшихся на эту улочку, горели ненавистью к фашистским палачам.

Михаил не сразу пришел в себя. На какую-то минуту он даже забыл, как очутился в этом месте, потом вспомнил, зачем его послал сюда комиссар, заторопился дальше. Он не узнавал военного городка. Дома, где жили командирские семьи, притихли, опустели, темными провалами выбитых окон смотрели на безлюдную улицу. У подъездов валялись брошенные детские игрушки, поломанные коляски.

«Неужто все уже уехали?» — подумал Сиянович одновременно с тревогой и облегчением.

— Своих разыскиваешь, касатик? — услышал он голос из-за чуть приоткрытой двери.— Все подались на вокзал.

У вокзала было многолюдно и шумно. Женщины с маленькими детьми на руках, с узлами за плечами сновали по перрону, бежали куда-то в конец станционных путей, к вагонам, стоявшим в тупиках. С большим трудом Сиянович разыскал начальника отделения железной дороги Васина, военного коменданта военинженера третьего ранга Рожкова.

— Восемь эшелонов с женщинами и детьми вчера отправили,— сообщил ему Васин. — Сегодня будет не меньше.

Поговорив с женщинами и немного успокоив их, Сиянович поехал в горком партии.

 

3

Гул артиллерийской канонады усиливался, над Лиепаей непрерывно кружились самолеты. В здании горкома, как и во многих других домах, от взрывов высыпались стекла. Микелис Бука ходил по кабинету, осколки стекла похрустывали под ногами. Он хорошо знал все, что делалось в городе, жившем напряженной прифронтовой жизнью. На заводе «Сарканайс металургс» готовили противотанковые ежи, тосмарцы ремонтировали оружие, портовики отправляли в море торговые суда. Команды рабочих строили оборонительные укрепления вокруг города.

Микелис Бука поджидал Матиса Христофоровича Эджиня, возглавлявшего комиссию по эвакуации детей и женщин. В помощь ему были выделены наиболее энергичные работники горкома партии.

Зазвонил телефон. Бука снял трубку, но не успел поднести ее к уху, как зазвенело уцелевшее в окне стекло, с противоположной стенки посыпалась штукатурка. Он поднял глаза — чуть выше головы в стене, обнажая дранку, зияла пробоина. Сначала он не сообразил, что произошло, откуда залетела пуля, но, прикинув линию от пробоины по прямой, понял, что стреляли через улицу из противоположного дома.

«Наверное, это дело рук айзсаргов,— смекнул Бука.- Наглеют, сволочи».

Минувшей ночью начальник отдела НКВД докладывал, что в городе задержано несколько диверсантов, заброшенных в район Лиепаи, а также вооруженных айзсаргов. Одного из них, бывшего чертежника, опознал чекист Борис Филатович Васильев. В 1940 году этот чертежник вместе с другими немцами, жившими в Лиепае, уехал в Германию. И вот его-то и задержали рабочие на улицах города. В отделе НКВД его увидел Борис Филатович.

— Где вы живете? — спросил Васильев задержанного.

Бывший чертежник назвал улицу, номер дома. Он всячески разыгрывал из себя простачка, случайно попавшего сюда.

Васильев усмехнулся и в упор посмотрел на задержанного.

— Я же вас знаю,— сказал Борис Филатович, — помню, как уезжали в Германию. Нас теперь интересует, как вы здесь очутились и с какой задачей вас сюда забросили?

Фашистскому лазутчику ничего не оставалось делать, как рассказать, что его выбросили с парашютом за два дня до войны с тем, чтобы он, хорошо знавший местных айзсаргов, установил с ними связи, организовал диверсии, убийства.

Показания чертежника помогли чекистам раскрыть и обезвредить несколько «осиных» гнезд айзсаргов. Но многие успели скрыться на окраине города, ближних хуторах, в лесах.

Немецкая разведка непрерывно забрасывала новых парашютистов-диверсантов. Не прекращались нападения из-за угла, из подворотен, нередко стреляли из окон домов.

Городской комитет партии перебрался из прежнего здания на другую улицу, в дом, принадлежавший ранее купцу Клепенину. Просторные подвалы приспособили под бомбоубежище. Усилили охрану, патрулирование по городу. Специальные боевые отряды во главе с работниками городского и уездного комитетов партии Шкелте, Зелчем, Спрудом были направлены в ближайшие волости для борьбы против немецких парашютистов и банд айзсаргов, чтобы помочь частям гарнизона, стойко оборонявшим подступы к городу.

 

* * *

 

Необычно пустынным казался в жаркие июньские дни морской берег. На сухом золотистом песке, где всегда в эту пору было многолюдно, теперь — ни одной души. Зато чуть подальше от моря, на гребнях дюн, во впадинах между ними, в подлесках, днем и ночью шла напряженная работа. Здесь, на юго-западе от Лиепаи, еще весной началось строительство укреплений. Роты дивизии, сменяя одна другую, возводили дзоты и доты, соединяли их ходами сообщения, далеко вперед выдвигали выносные позиции, а позади строили запасные. Но к началу войны работы не были окончены. На строительных площадках и сейчас еще лежали груды песка и цемента, ржавело арматурное железо. Сюда не успели поставить ни одного орудия или пулемета, как это предусматривалось проектами.

Но на картах у немецких офицеров этот укрепленный район был уже обозначен, и фашисты, подтягивая сюда силы, не решались пока прорваться, хотя это был кратчайший путь в Лиепаю. Бои шли левее, по реке Барта, где занимал оборону 1-й батальон капитана Жукова.

Никто не знал, как дальше будут развиваться события, куда будут направлены удары противника. В любое время он мог изменить направление, бросить по взморской дороге крупные силы. Командир 281-го стрелкового полка И. К. Есин, укрепляя левый фланг, не забывал и о правом, не давал покоя ни своему заместителю батальонному комиссару Павлову, ни начальнику штаба капитану Орлову, несколько раз посылал их посмотреть, все ли там делается так, как надо. Есин беспокоился еще и потому, что на этом фланге, позади оборонительных укреплений, противник мог выбросить воздушный или морской десант. Находившаяся в этом районе 27-я батарея береговой обороны прикрывалась одной из рот полка.

Беспокоились о взморской дороге и в горкоме партии. 23 нюня из города на машинах сюда был направлен комсомольский отряд. Командовал им Имант Судмалис. Он ехал на передней машине, сперва в кабине, потом стал на подножку, чтобы удобнее было наблюдать и за воздухом, где каждую минуту могли показаться вражеские самолеты, и за берегом моря. Свежий морской ветерок приятно ласкал его загоревшее за эти беспокойные дни лицо, близорукие глаза щурились под очками, воротничок полувоенной гимнастерки был расстегнут и обнажал, длинную шею. Заостренный, чуть разделенный ложбинкой подбородок, когда он смотрел вверх, выдавался вперед.

Выросший в семье художника, Имант с детских лет был влюблен в родную природу, в березовые рощицы, сосновые, пахнущие хвоей и вереском боры, в голубые озера. Особый трепет души у него всегда вызывало взморье, чистый, будто просеянный сквозь мелкое сито золотистый песок, неповторимый янтарный отлив морской волны. Теперь этот берег, вдоль и поперек измеренный в детстве босыми ногами, казался ему, как никогда, дорогим. Да и не только берег — вся латвийская земля, где начиналась его большая Родина, раскинувшаяся до самого Владивостока, и которую ему так хотелось посмотреть этим летом во время отпуска, любой кустик, любая травинка были ему ощутимо близки, бесконечно дороги, и каждая увиденная на этой земле воронка от бомбы или снаряда вызывала боль в его душе.

Имант оглянулся назад, на машины, следовавшие в колонне. На одной из них, так же как и он, стоял на крыле Янис Янушка. Судмалис до мельчайших деталей знал своего друга, его правильные черты лица с большими глазами, зорко смотревшими из-под широких бровей, с густой, не поддающейся расческе шевелюрой. На вид он был совсем молодым, и кто мог предположить, что у него уже трое детей. Да и в работе он был не по возрасту напорист, деловит, все вопросы решал неторопливо, основательно. Второй секретарь укома комсомола возглавлял сейчас одну из групп молодежного боевого отряда.

Другой группой комсомольцев командовал Фрицис Арнис. Имант, Янис и Фрицис были одногодками. И у Арниса за плечами солидный стаж подпольной работы, несколько лет он сидел в тюрьме за революционную деятельность. В застенках изучал произведения Маркса и Ленина, жадно следил за всем, что происходило в Стране Советов. После восстановления Советской власти в Латвии Фрицис Арнис возглавил отдел пропаганды и агитации в горкоме партии.

Машины с комсомольцами продвигались к Бернатам. По пустынной дороге навстречу мчался молодой велосипедист. Поравнявшись с головной машиной, он крикнул:

— Куда едете, товарищи?

— На фронт! — ответил Имант Судмалис, узнав в велосипедисте одного из активных комсомольцев уезда.

— Возьмите и меня с собой,— попросился тот.

— Садись! — скомандовал Судмалис.

Юноша отбросил в сторону новенький велосипед, о котором мечтал много лет и который наконец приобрел за два дня до начала войны, и сел в машину.

Не успел отряд занять позицию, как позади себя, во ржи, комсомольцы увидели группу молодежи с оружием.

— Вы куда направляетесь? — поинтересовался вышедший навстречу им Фрицис Арнис.

— В ваш отряд,— подошел комсомолец Николай Галкин.— Мы с завода «Сарканайс металургс».

В полдень комсомольцы отряда заметили на дороге двух девушек с тяжелыми корзинами и санитарными сумками. Кто-то сразу узнал одну из них.

— Смотрите, ребята, Лините Янсоне пришла! — с восторгом встретили ее комсомольцы. Они хорошо знали эту веселую, жизнерадостную девушку. Несмотря на свою молодость, Лините, как ее любовно называли комсомольцы и пионеры города, прошла суровую школу жизни, участвовала в подпольной комсомольской работе. При Советской власти она стала старшей пионервожатой средней школы, а затем директором городского Дома пионеров.

— На подмогу вам пришли, — сказала Лините, задорно улыбаясь, хотя было видно, что она и ее подруга сильно устали. — Да и обед заодно принесли. Знаем, что вы проголодались.

Девушки поставили на землю корзины и стали угощать ребят бутербродами.

А через час неподалеку от приморской дороги произошла еще одна трогательная встреча. Имант Судмалис и Янис Янушка, расположившись на самой высокой дюне, увидели, как по кустарнику промелькнули какие-то люди. Они то появлялись, то снова скрывались.

— Кто бы это мог быть? —повернулся Янис к Иманту.

Судмалис приподнялся, выглянул из окопа. На командире комсомольского отряда была надета красноармейская фуражка, только что раздобытая у бойцов. Люди, скрывавшиеся в кустарнике, сразу осмелели, громко заговорили и побежали к окопу Судмалиса и Янушки.

— Друзья, родные! — кричали они то на русском, то на литовском языке.

Это были литовские пионеры, дети рабочих и крестьян, они отдыхали в Палангском пионерском лагере. Фашисты в первый час войны подвергли лагерь варварскому артиллерийскому обстрелу. Спаслись немногие. Перепуганные, полураздетые дети пошли на Лиепаю. Сколько опасности перенесли они и теперь были безгранично рады встрече с латышскими комсомольцами.

— Мы, комсомольцы, остаемся с вами, будем защищать город,—сказала пионервожатая, узнав о том, что делают здесь лиепайские товарищи.—А детей эвакуируем.

Дети были отправлены машиной на железнодорожную станцию.

Комсомольцы отряда не сидели сложа руки. Они учились заряжать оружие, прицеливаться, готовить к бою и бросать гранаты. В этом им помогали красноармейцы. Политрук Воробьев вместе с Имантом Судмалисом побывали у артиллеристов 27-й батареи береговой обороны, на командном пункте 281-го стрелкового полка, договорились о совместных действиях, общих сигналах.

В конце дня противник начал обстреливать позиции отряда. Группе фашистов удалось прорваться к южному берегу Лиепайского озера. Собрав рыбацкие лодки, гитлеровцы намеревались переправиться через озеро. В это время прогремел залп 27-й батареи береговой обороны. Побросав лодки, фашисты оставили поврежденное орудие и поспешно отошли. Вместе с бойцами их преследовал отряд рабочих во главе с Эрнестом Зундманом. Бывший артиллерист исправил поврежденную немецкую пушку, подоспевшие бойцы повернули ее в сторону врага.

Так в ходе первого боя крепла дружба, проявлялась взаимная помощь и взаимная выручка воинов Советской Армии и молодых рабочих-добровольцев.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Редактор А.И. Муравьёв

Литературный редактор Л.И. Козлова

Технический редактор Р.Ф. Медведева Корректор Г.В. Сакович


1-я типография

Военного издательства Министерства обороны СССР

Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3