Главная » Библиотека » Крепость без фортов » ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Крепость без фортов

 

Страницы героической обороны Лиепаи

 

 

Роман Андреевич Белевитнев

Андрей Филиппович Лось

 

М., Воениздат, 1966 г.


 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

1

Неопределенность, которая последние дни тяготила генерала Дедаева, не прошла и после получения приказа.

Отдав распоряжения по дивизии, организовав взаимодействие с военно-морской базой и пограничным отрядом, он вновь и вновь возвращался к приказу командующего войсками округа. Никак не укладывались в сознании два противоречивых, исключающих друг друга требования: «В случае провокационных действий немцев огня не открывать» и «в случае перехода в наступление сил противника — разгромить его...» Как это понимать? Где грань между провокацией и нападением? Провокаций со стороны немцев было уже больше чем достаточно. Нет, не провокациями сейчас пахнет, а войной. И то, что было не договорено в приказе, ему, находившемуся у самой границы, подсказывал трезвый рассудок. Неумолимо надвигающиеся события поставили его в такие условия, когда надо было сейчас же, безотлагательно, на свой страх и риск принимать окончательные решения, действовать по своему разумению. В таких случаях Дедаев не колебался, не страшился взять на себя ответственность. И на этот раз он почувствовал себя вновь в боевом седле.

В штаб военно-морской базы он приехал собранным, решительным и деятельным. Капитан первого ранга Клевенский, начальник штаба базы капитан третьего ранга Радкевич и начальник политотдела полковой комиссар Поручиков, созванные генералом на совещание, не почувствовали в его распоряжениях ни одной нотки неопределенности и неуверенности, будто генерал наперед знал, как будут развиваться события.

На правах старшего начальника Дедаев принимал на себя всю полноту военной власти.

— Части 67-й стрелковой дивизии,— говорил он,— заняли рубежи по правому берегу реки Барта и по Гробиньскому шоссе.

Моряки склонились над картой. Радкевич тут же обозначил позиции стрелков и артиллеристов. Клевенский начал докладывать генералу о том, что тральщик «Фугас» готов к постановке минных заграждений, на створах маяков выключено освещение. Корабли — в боевой готовности номер 1.

— Это — полумеры. Надо действовать решительно. Время не терпит,— твердо сказал генерал.— Давайте вместе решать, как будем оборонять город.

Каждый из них — и Дедаев, и Клевенский, и Радкевич, и Поручиков — понимал сложность предстоящей задачи, видел те трудности, с которыми связана оборона приморского города. Не исключено, что противник может нанести концентрированный удар с моря и с суши, выбросить морские и воздушные десанты. Надо было распределить силы так, чтобы ни один участок не оставался неприкрытым. В то же время нельзя было распылять силы.

Решили создать три участка обороны: северный, восточный и южный.

Оборона северного участка возлагалась на 32-й отдельный местный стрелковый батальон. Его поддерживает 23-я батарея береговой обороны и прикрывает 842-я зенитная батарея. Командовать этим участком было поручено капитану Пышкину, командиру 32 омсб.

Восточный участок обороняли батальон 56-го стрелкового полка, батарея 94-го легкоартиллерийского полка, моряки флотского полуэкипажа, отряды курсантов училища ПВО. Их поддерживает 27-я батарея береговой обороны и прикрывают 841-я и 503-я зенитные батареи. Руководство обороной этого участка возлагалось на капитана третьего ранга Орлова.

На южном участке уже заняли оборону по реке Барта два батальона 281-го стрелкового полка и батарея 94-го легкоартиллерийского полка. Прикрывала их 502 я зенитная батарея. Наиболее угрожаемому участку обороны придавалась 18-я железнодорожная батарея. Командовал южным участком подполковник Есин.

Дедаев, учитывая особенности обороны города, растянутость позиций, особое значение придавал резерву, которым можно было бы маневрировать, закрывать бреши. В состав резерва было выделено до тысячи красноармейцев и моряков, около ста машин, собранных из всех частей.

В районе базы находились группа подводных лодок, двенадцать катеров типа «морской охотник», шесть торпедных катеров и эскадренный миноносец «Ленин». Правда, пять подводных лодок и эсминец стояли в ремонте.

Более часа генерал Дедаев провел в штабе военно- морской базы, уточняя все детали обороны города. Когда возвращался в «эмке» на свой КП, стало уже совсем светло. Машина выскочила на высокий пригорок. Выплывшее из-за горизонта солнце ударило лучами в стекла кабины, на миг ослепило глаза. Он отвернулся, посмотрел на правую сторону дороги, на камыши, зеленевшие вдоль берега Лиепайского озера, затянутого белесым туманом. Туман стлался и над аэродромом, расположенным на восточном берегу озера, и над лугами, и над низкорослыми кустарниками. Над сизой пеленой, в которой потонули окрестности, зелеными островками вырисовывались рощи, высотки, розоватыми пятнами выделялись черепичные крыши хуторских строений.

По влажному булыжнику тихо шуршали шины, однотонно, ровно работал мотор. И вдруг этот привычный, успокаивающий шум машины начал перебиваться какими-то посторонними, все нарастающими звуками. Генерал положил руку на плечо водителя.

— Заглуши мотор,— сказал Дедаев, открывая дверку.

Высунув голову, Николай Алексеевич посмотрел в небо, в том направлении, откуда приближался этот необычный гул. Со стороны моря черными точками, все увеличивающимися в размерах, приближались самолеты, на фоне еще темневшего к западу неба вырисовывались ширококрылые, тупоносые Ю-88, построившиеся ровными треугольниками. Одно звено, второе, третье...

Они прошли над берегом и, не нарушая строя, повернули к городу. В первые секунды Дедаев даже оторопел от того, что увидел в утреннем небе.

— Почему же молчат зенитчики? — вырвалось у генерала, по-видимому в этот миг забывшего о том, что говорилось в полученном ночью приказе. Ведь не оставалось никакого сомнения, что в небе враг, что самолеты, прерывисто воющие от перегрузки, идут к нам не с добрым намерением.

Самолеты вдруг пошли на снижение, от них оторвались черные, продолговатые бомбы и с пронзительным свистом и воем полетели вниз. Генерал увидел сперва беззвучно взметнувшиеся столбы огня, дыма и пыли, а потом почувствовал, как содрогнулась земля... Только после этого он заметил в небе, над самолетами, вспыхивающие облачка разрывов зенитных снарядов.

Приехав па КП, Дедаев связался с командиром 281-го стрелкового полка Есиным, который доложил, что на реке Барта пока спокойно, а впереди, в районе Руцавы, слышится сильная перестрелка.

— Видно, пограничники вступили в бой,— послышалось в трубке полевого телефона.— К ним выехал капитан Шапошников.

Командир разведывательного батальона в это время был уже на юго-западной окраине Руцавы, в штабе комендатуры. Здесь был майор Якушев В. И. Василий Иванович вместе с начальником штаба отряда майором Черниковым, только что отправившие подкрепления на 24-ю и 25-ю пограничные заставы, стояли у небольшого здания штаба.

— Лезут напролом фашистские гады, — сказал майор Якушев, сверкнув глазами. Продолговатое, сухощавое лицо его с запавшими щеками было возбуждено, он то и дело поправлял воротник гимнастерки, плотно облегавший его длинную, с заметным кадыком шею, будто ему трудно было дышать.

Виктор Алексеевич Черников в противоположность своему командиру казался внешне спокойным, невозмутимым, словно ничего особенного не происходило.

Из приоткрытого окна штаба высунул голову пограничник.

— Товарищ командир,— сказал он,— вас просит к телефону лейтенант Запорожец.

25-я пограничная застава, которой командовал лейтенант Запорожец, отбила атаку гитлеровцев. Над неглубоким оврагом, поросшим густым кустарником, еще не рассеялся дым недавнего боя. У тропинки, по которой пограничники каждый день уходили в дозор, у блокгауза курились воронки, недалеко от заставы догорал деревянный сарайчик. На противоположном склоне оврага валялась каска, а рядом с ней, широко раскинув в стороны руки, лежал солдат в серо-зеленом мундире.

Лейтенант Запорожец, приподнявшись на локтях, направил бинокль дальше, на опушку рощицы, к которой недавно откатились гитлеровцы. Не оставалось никакого сомнения, что они вот-вот повторят атаку. «Куда же, в каком направлении они ринутся?» — думал он, напряженно подбирая решение для того или иного случая.

На опушке, как и несколько минут назад, снова замелькали вспышки орудийных и минометных выстрелов, и вслед за этим у пограничной заставы, над траншеей, где укрылись бойцы, поднялись черные фонтаны разрывов, с визгом проносились осколки. Все смешалось. Лейтенант невольно пригнул голову, прижался к земле, а когда приподнялся, то увидел уменьшенные расстоянием серые фигурки, цепью рассыпавшиеся по полю. Они шли в том же направлении, к блокгаузам, и это несколько при-ободрило начальника заставы — не надо было менять позиций под огнем противника, все пограничники оставались на своих прежних местах, с которыми они уже освоились, отбивая первую атаку. Запорожец на этот раз решил не спешить с открытием огня, подпустить немецкие цепи поближе. «Пусть фашисты считают, что мы отошли»,— подумал лейтенант.

За первой цепью на небольшом удалении из рощицы высыпала вторая.

Запорожец окинул взглядом позиции своей заставы. В окопах и траншеях замелькали зеленые фуражки. Лязгнула переведенная в боевое положение рукоятка станкового пулемета, защелкали затворы самозарядных винтовок. Но выстрелов пока не было, все ждали команды. У лейтенанта и его подчиненных, видевших перед собой приближающиеся вражеские цепи, с каждой секундой нарастало напряжение. Они уже видели перед собой не серо-зеленые, будто игрушечные фигурки, а надвигающиеся стеной цепи, различали наклоненные вперед туловища, искаженные злобой лица.

Когда первая цепь приблизилась к блокгаузу, лейтенант Запорожец срывающимся голосом крикнул:

— По фашистам — огонь!

Цепь какую-то секунду-другую еще продолжала двигаться вперед, но вот упал, будто споткнувшись о что-то, один, второй... пятый солдат, и цепь гитлеровцев стала распадаться на отдельные звенья, редеть. Одни еще продолжали бежать вперед, другие отставали, третьи, уткнувшись лицом в землю, лежали.

Пулемет, беспрерывно вздрагивающий слева над бруствером, неожиданно замолчал. Лейтенант Запорожец в один миг оказался рядом со смертельно раненным пулеметчиком. Схватившись за липкие от крови рукоятки «максима» и не меняя прицела, нажал пальцем на гашетку. Пулемет задрожал, и Запорожец, прильнувший к прицелу, увидел у самого блокгауза немцев. Не снимая пальца с гашетки, он чуть опустил и повернул ствол сначала вправо, потом влево. Фашисты попятились назад, но тут же столкнулись с теми, что бежали вслед за ними. Из ближайших окопов в сбившихся в кучу фашистов полетели гранаты, разрывавшиеся в самой гуще врагов. Лейтенант, не прекращавший огня, успел заметить, что гитлеровец, бежавший первым, вскинул руки, выпустил автомат и упал на бок так, как это не раз приходилось видеть в кинофильмах; другой схватился за плечо и тут же присел на траву, словно собираясь отдохнуть. А те, что метались у блокгауза, начали пятиться назад, потом повернулись и побежали вниз, по склону оврага.

Запорожец встал из-за пулемета, стряхнул с гимнастерки землю и, пошатываясь, пошел к заставе, чтобы доложить командиру отряда об отбитых атаках.

— Держитесь, выслано подкрепление,— сказал по телефону Якушев.

Шапошников, стоявший у открытого окна, слышал разговор Якушева с Запорожцем. Узнав у майора Черникова, что на всех пограничных заставах идут бои и противнику пока не удается углубиться на нашу территорию, капитан Шапошников сел на мотоцикл и поспешил к командиру дивизии.

 

* * *

 

На командный пункт звонили из 148-го истребительного авиационного полка. Аэродром, на котором базировались самолеты этого полка, подвергся сильной бомбардировке — фашисты, по-видимому, заранее точно знали его расположение, ориентиры вокруг него. Бомбили вслепую, но настолько интенсивно, что восемь самолетов было выведено из строя. Наши же истребители не могли подняться в воздух из-за сильного тумана.

— Туман рассеивается,— докладывал командир полка,— готовимся к боевым вылетам.

— Поторапливайтесь,— сказал генерал, недовольно хмурившийся во время этого доклада.— Нельзя оставлять город и войска без воздушного прикрытия. Фашистские стервятники совсем обнаглеют.

Поступали донесения от моряков. Тральщик «Фугас» начал постановку минных заграждений в десяти милях от берега. В ближайший дозор направлены четыре подводные лодки — «Л-3», «М-79», «М-81» и «М-83». Командует ими капитан третьего ранга Аверочкин. Три подводные лодки — «С-9», «М-77» и «М-88» — по приказу командующего Краснознаменным Балтийским флотом вице-адмирала Трибуца вышли в направлении Усть-Двинска. Одновременно подлодки «Калев», «Лембит» и транспорт «Железнодорожник» в сопровождении сторожевика «МС-218» взяли курс на Вентспилс. Базировавшаяся на озере Дурбе в сорока километрах от Лиепаи 43-я гидроэскадрилья прикрывала действия моряков.

Высланная воздушная разведка доносила о движении к Лиепае отряда немецких военных кораблей в составе двух легких крейсеров и нескольких торпедных катеров. В готовности отразить их атаку находились подразделения торпедных катеров и пограничных судов четвертого дивизиона.

Генерал Дедаев внешне спокойно выслушивал поступающие сообщения. Только тот, кто его хорошо знал, мог заметить в его резких жестах, чуть повышенном тоне голоса беспокойство. Это беспокойство вызывалось тем, что части дивизии, окопавшиеся уже по берегу реки Барта и у Гробиньского шоссе, вынуждены были пока выжидать, чтобы вступить в бой с главными силами противника. Но сейчас еще нельзя было разгадать замысел противника, определить, куда и в каком направлении он будет наносить удар. Судя по тому, с каким ожесточением бомбят город, атакуют пограничные заставы, было видно, что захват Лиепаи занимал важное место в планах фашистского командования. Николай Алексеевич доложил свои соображения командующему армией генералу Берзарину. Но тот ответил ему, что немцы с таким же напором рвутся на Шяуляй, Каунас. Бои идут вдоль всей западной границы.

— Защищайте Лиепаю своими силами, защищайте во что бы то ни стало,— сказал в заключение генерал Берзарин.

«По всей границе», — подумал Дедаев и мысленно представил себе ее огромную протяженность от Балтики до Черного моря. Он догадывался, что как и здесь, под Лиепаей, так и в других местах не всё успели сделать, чтобы отразить врага, обрушившегося так внезапно и коварно на мирную страну. Генерал почувствовал, что на его плечи легла непомерно высокая ответственность. Гарнизон, который ему доверен, находится на правом фланге этого огромного фронта, прикрывает не только побережье, но и морские коммуникации, ведущие к Риге, Таллину, Ленинграду.

Когда Николай Алексеевич размышлял обо всем этом, к нему подошел полковой комиссар Котомин, возвратившийся из частей. Лицо его посуровело за это утро, взгляд стал строже, речь короче.

— Как настроение людей, Иван Иванович,— спросил Дедаев у комиссара.

— Все рвутся в бой. Просят принять их в партию. Десятки заявлений поступили от бойцов и командиров.

— А как в городе?

— Связался с Букой. Все работники горкома ушли на заводы, фабрики, к людям.

— Хорошо,— промолвил генерал и, на минуту задумавшись, продолжал: — С городом у нас должна быть самая тесная связь. Будем защищать его вместе с рабочим классом.

 

2

Сильный взрыв встряхнул массивные стены старого дома, с шумом посыпалась штукатурка, зазвенели выбитые стекла. Артур Петерсон сразу вскочил с кровати, подбежал к окну. Над городом кружились самолеты, сбрасывая бомбы. Петерсон догадался, что случилось.

На столе лежали раскрытые учебники, конспекты — накануне он готовился к лекции о предстоящей реконструкции завода «Тосмаре», на который несколько месяцев назад был назначен парторгом ЦК партии. Засыпая, Петерсон видел уже контуры светлых и просторных заводских корпусов, новые станки-автоматы...

Артур Петерсон отставил в сторону стул, на котором висел гражданский костюм, достал из чемодана слежавшуюся военную гимнастерку с ромбом на малиновых петлицах. Быстро оделся, затянул в походные ремни свою уже несколько располневшую, но еще не потерявшую армейской выправки фигуру. Мельком взглянул в зеркало и вспомнил гражданскую войну, рейды котовцев по белогвардейским тылам, долгие годы службы в Красной Армии. Настал час, когда снова потребовались стране его знания, полученные в военной академии, боевой опыт, приобретенный на фронтах гражданской войны и позднее, в Испании.

Через несколько минут он был на заводе. Сюда со всех концов города группами стекались рабочие. Первыми пришли коммунисты Вилцинь, Дразловский, Биедрис. В хорошо знакомых лицах людей парторг завода подметил новые черты, появившиеся в это утро. Всегда живой, разговорчивый, веселый, Биедрис сегодня словно возмужал, на лбу прорезалась суровая складка. В прищуренных глазах Вилциня светилась решимость. Каждый коммунист выглядел по-военному собранным, сосредоточенным, готовым ко всем испытаниям.

Артур Петерсон был немногословен, краток. Одним он поручал создать команды для охраны завода, других направлял в цехи побеседовать с рабочими.

— Оружие надо,— сказал Дразловский.— Голыми руками много не сделаешь.

— Будет оружие,— ответил парторг. — Сейчас еду в горком, договорюсь и об этом.

Когда Петерсон появился в городском комитете партии, там уже собралось большинство руководителей предприятий и учреждений города. Как и у тосмарцев, здесь царила та же атмосфера деловитости, спокойной сосредоточенности и решительности. В общей массе собравшихся несколько выделялись молодые товарищи, высказывавшие свое нетерпение скорее надеть военную форму и отправиться на фронт.

— Здесь тоже фронт, товарищи,— заметил первый секретарь горкома партии Микелис Бука. Окруженный собравшимися активистами, он выслушивал короткие доклады о положении на предприятиях. Его замечания, высказанные мысли, соображения, все его поведение говорило о том, что руководитель партийной организации города в этот трудный час сохранил выдержку и твердость духа, выработанные еще в годы подполья, правильно оценивает создавшееся положение, ясно представляет, что надо делать. Сегодня он, как и все, был до предела собран. В больших, широко открытых глазах его не было ни растерянности, ни смятения.

Сегодня он уже побывал в порту, на главных улицах города, своими глазами увидел первые разрушения. Со щемящей болью в сердце он остановился у одного из домов с обрушенной стеной. Груды кирпича, штукатурки, искалеченной домашней утвари возвышались на мостовой, засыпали первый этаж противоположного дома. Сверху нависали обнаженные, исковерканные взрывом бомбы железные балки перекрытий. На уцелевшей стене над накренившейся деревянной кроватью покачивалась из стороны в сторону изодранная в клочья картина в перекосившейся массивной раме.

В еще не осевшей пыли Бука заметил людей, которые вытаскивали из-под обломков убитых и раненых. Слышались стоны, плач женщин.

Все увиденное им у разрушенного дома потрясло его, с неумолимой убедительностью утвердило в мысли, что так внезапно начавшаяся война будет страшно жестокой, унесет много жизней. И не только тех, кто сейчас стоит и еще встанет под ружье, но и женщин, и детей, и стариков. Это война против всего народа, строящего новую жизнь.

Об этом Бука и говорил сейчас, обращаясь к членам бюро и работникам горкома, руководителям партийных а советских организаций города.

— Военное командование, — сказал Бука, — принимает все меры к организации обороны на подступах к Лиепае. По указанию Центрального Комитета компартии Латвии горком будет готовить население к отпору врагу.

Тут же Бука сказал о задачах коммунистов. Они организуют население на неотложное строительство широкой сети оборонительных сооружений вокруг города, создают рабочие и комсомольские отряды в помощь частям гарнизона, займутся эвакуацией детей, женщин, стариков. Все действия согласуются с военным командованием.

— Учтите, товарищи,— продолжал Бука,— что в эти трудные, напряженные минуты могут поднять голову айзсарги. Враг наверняка будет забрасывать шпионов и диверсантов. Организуйте надежную охрану заводов и фабрик. Мы получим оружие и раздадим его рабочим отрядам. Объясните людям, что мы находимся на переднем крае борьбы с фашистами. Что бы ни случилось, мы будем драться до последней капли крови.

— Надо провести митинги на предприятиях,— дополняя первого секретаря, сказал Янис Зарс,— призвать всех рабочих трудиться по-фронтовому, всеми силами помогать советским воинам.

Зарс назвал тех работников горкома, которые направляются на фабрики и заводы.

После короткого совещания в горкоме партии все разошлись по предприятиям. Остались только заведующий военным отделом Шкелте и инструктор этого отдела Зелч. Им поручалось обеспечить рабочих оружием, боеприпасами, организовать военную подготовку партийного актива.

Горком партии в эти часы напоминал боевой штаб. Сюда обращались люди с самыми различными вопросами: когда можно получить оружие? Как эвакуировать из города женщин и детей? На какие участки послать рабочие команды для строительства оборонительных сооружений? Как тушить зажигательные бомбы? Где обучать стрелков?

Шкелте и Зелч отвечали людям, звонили по телефонам на предприятия, отправляли команды. На помощь им пришел работник горкома партии Потапов, отличавшийся хорошими организаторскими способностями. Даже воздушные тревоги, частые налеты вражеских самолетов не отвлекали людей от горячих и неотложных дел.

А в это время на предприятиях Лиепаи проходили митинги. На заводе «Сарканайс металургс» старого кадрового металлурга сменял на трибуне юный сталевар, а его в свою очередь — работница. Говорили коротко, но горячо, от души. В их словах была и горечь первых утрат, и возмущение вероломством врага, и ненависть к нему, нарушившему мирную жизнь нашего народа.

Один из старых прокатчиков «Сарканайс металургс», не раз участвовавший в забастовках и демонстрациях, под гул одобрения товарищей говорил:

— Нечего много рассуждать. Дайте нам оружие. Мы знаем, что нам делать. Фашисты нас живыми не возьмут.

Бурным был митинг и на заводе «Тосмаре». После речи парторга Артура Петерсона выступили многие рабочие. Единодушно приняли резолюцию. Она немногословна, но в ней были выражены думы и мысли заводского коллектива.

«Мы, рабочие «Тосмаре»,— говорилось в резолюции,— даем твердое пролетарское обещание, что все, как один, не пожалеем своих сил, а если нужно, и жизни за нашу социалистическую Родину... Будем едины и тесно сплотимся в борьбе против фашистских псов».

Тут же на митинге началась запись добровольцев в рабочий отряд. К столу, за которым примостился Артур Петерсон, хлынули токари, котельщики, инструментальщики — те, кто составлял костяк рабочего коллектива тосмарцев.

— Запишите меня,— протискиваясь поближе к столу, требовал рослый, плечистый Яков Озолс.

— И меня не забудьте, товарищ Петерсон,— подал голос Владислав Пушка.

Артур Петерсон еле успевал записывать фамилии тех, кто желал с оружием в руках защищать Родину. В списке появлялись все новые и новые фамилии: Александр Субач, Роберт Кажокниек, Гарольд Спростс, Карлис Ошис, Варфоломей Дегтярев, Фрицис Трейманис, Алексей Полянский, Роман Лукашевич, Вальдемар Сиполс.

Вместе с сыном Альфредом подошел уже немолодой рабочий Артур Дразловский.

— Пиши, парторг, сразу двоих,— пробасил он. — Воевать вместе с сыном будет сподручнее.

Петерсон поднял глаза, приветливо улыбнулся отцу и сыну Дразловским, хотел что-то сказать, но в это время увидел отчаянно пробивавшуюся к столу молодую работницу комсомолку Ирму Лукаш.

— А ты, Ирма, что скажешь? — спросил Петерсон.

— Прошу и меня записать в отряд, товарищ парторг.

— Нет, нет, и мужчин набирается много,— замахал руками парторг.

— На фронте и нам, женщинам, дело найдется. Кто раненых будет перевязывать? — наступала на парторга раскрасневшаяся Ирма.

— Сдаюсь, сдаюсь и записываю,— скупо улыбнулся Петерсон.

Число записавшихся в отряд перевалило за четыре сотни. Решили создать три роты. Первой ротой поручили командовать Биедрису, второй — Вилциню, третьей ротой — Дразловскому.

— Целый батальон стрелков! — сказал Парторг.

...Рабочие отряды создавались в торговом порту, на заводе «Сарканайс металургс», в железнодорожных мастерских и на других предприятиях.

В этот же день был организован специальный комсомольский боевой отряд, который возглавил Имант Судмалис. Его ближайшими помощниками стали Борис Пелнен и Янис Янушка.

Имант Судмалис и Борис Пелнен собрали в одном из клубов всех комсомольцев города. В первых рядах сидели Трейман, Рейзуп, Эвальдсон, Пизик, Шрадер, Екулис, Берзинь, Старк, Янсон, Цимер, уже записавшиеся в отряд.

Борис Пелнен вышел вперед и, не поднимаясь на трибуну, горячо призвал комсомольцев встать в ряды защитников родного города.

— Это будет проверкой того, кто является настоящим комсомольцем, а кто комсомольцем только на словах. Мы будем бороться и отстаивать Лиепаю. Кто так же думает, пусть остается и берет оружие, а трусы пусть уходят.

Никто не ушел. Все лиепайские комсомольцы записались в отряд защитников города.

Лините Янсоне записывала девушек в санитарную дружину. Ей поручалось организовать обучение дружинниц оказанию первой медицинской помощи раненым.

Когда комсомольцы расходились с самого короткого в истории организации собрания, над Лиепаей коршунами кружились фашистские самолеты. Стены зданий содрогались от взрывов бомб, сыпалась черепица с крыш, стекла из окон. Город, вчера еще чистый, с заботливо подметенными и политыми улочками, по которым неторопливо прогуливались люди, сегодня выглядел по-иному. Опустели перекрытые завалами улицы, спешили редкие прохожие, на их лицах были озабоченность и тревога. На стеклах окон появились наспех наклеенные бумажные ленты. Во всем чувствовалась близость фронта.

 

3

Части 67-й стрелковой дивизии готовились к бою. Со складов доставлялись на позиции боеприпасы, горючее, снаряжение. На подступах к городу воздвигались оборонительные сооружения. На помощь красноармейцам прибыли первые команды рабочих. Металлурги, портовики, железнодорожники, не уступая бойцам, ловко орудовали лопатами, кирками.

Артиллеристы, уже занявшие огневые позиции, закатывали орудия в окопы, маскировали их.

Солнце припекало все сильнее. Туман, затянувший с утра озера и низины, к полудню рассеялся. В голубом безоблачном небе стоял беспрерывный гул. Волна за волной плыли немецкие бомбардировщики, прикрываемые истребителями. Вокруг них, то спереди, то позади, появлялись белые облачка разрывов.

Зенитчики 503-й и 842-й зенитных батарей с утра не отходили от своих орудий. Некоторые из них сняли пропотевшие гимнастерки, свалили в кучу каски и работали у прицелов и штурвалов без прежней суетливости и робости, которые сковывали их в первые утренние часы. Теперь они делали свое дело привычно и спорно. Фашистские стервятники, опасаясь огня, шли на больших высотах, сбрасывали свой груз куда попало.

Но вот один самолет откололся от боевого строя и, оставляя за собой шлейф черного дыма, повернул в сторону моря.

— Горит! Горит! — кричали зенитчики, и каждый из них считал, что именно его расчет угодил в воздушного пирата, открыл боевой счет батареи.

Удача подбодрила всех, прибавила уверенности, и точность огня повысилась.

Когда фашистские самолеты, сбросив груз где-то в районе военного городка, легли на обратный курс, разрывы зенитных снарядов вспыхивали все ближе к самолетам. И несмотря на то что стервятники поднялись выше, ускорили ход, зенитчикам удалось сбить еще один самолет.

Генерал Дедаев, видевший первые успехи зенитчиков, сразу позвонил на батарею, поздравил расчеты с боевой удачей.

— Жаль, что наш зенитный дивизион еще не прибыл с полигона,— сказал генерал, положив трубку.— Думаю, что к вечеру капитан Суханов со своими людьми будет здесь.

Лицо генерала еще больше просветлело, когда уцелевшие после вражеской бомбардировки самолеты 148-го истребительного авиационного полка поднялись в воздух, вступили в бой с приближавшейся к городу новой волной фашистских пиратов. 

Вслед за истребителями с озера Дурбе взлетела 43-я отдельная гидроэскадрилья. Командир эскадрильи капитан Вахтерман, летчики Чернов, Тургенев, Калашников и их товарищи, все утро мучительно переживавшие из-за того, что туман, затянувший озеро, мешал боевым вылетам, теперь подняли машины в воздух и, приняв боевой порядок, взяли курс на юго-запад.

Внизу, среди густого прибрежного леса и болот, показалась извилистая лента шоссейной дороги. По ней по направлению от Паланги на северо- восток вытянулись колонны немецких танков, мотопехоты, артиллерии. С небольшими интервалами вражеские колонны следовали одна за другой, поднимая за собой тучи пыли.

Звездокрылые самолеты шли низко, чуть не задевая верхушки деревьев. Они развернулись и на бреющем полете обрушились на головную колонну немецкой мотопехоты. Удар был настолько неожиданным, что противник сразу не сумел открыть огня.

Несколько танков и автомашин задымило, колонна остановилась, в стороны разбегались серые фигуры фашистских солдат.

Воспользовавшись замешательством, наши авиаторы вновь прошлись над колонной, прострочили ее шквальным огнем из пушек и пулеметов.

Капитан Вахтерман, доложив генералу Дедаеву о результатах штурмовки и разведки, сразу после первого вылета дал команду готовиться к новому. Авиатехники быстро захлопотали у машин. Бортмеханик Захаров, старшины Просторов, Худяков, Маров, матрос Пальченко осматривали самолеты, заправляли их горючим, пополняли боеприпасами.

Петру Захарову, участнику боев на Хасане, не терпелось самому подняться в воздух. Об этом он сказал командиру эскадрильи.

— Нет, Петр Кузьмич, тебе и здесь на аэродроме работы хватит,— ответил капитан Вахтерман.— Летать будем без бортмехаников. Лучше возьмем одну-две лишние бомбы.

Спустя несколько минут эскадрилья вновь была в воздухе. На этот раз авиаторы зашли с тыла и, появившись над ними так же, как и в первый раз, внезапно, с бреющего полета нанесли сильный удар. Летчики Тургенев, Чернов, Калашников сбросили бомбы точно по целям, расстреливали из пулеметов и пушек метавшихся у дороги фашистов.

Около десяти вылетов сделала 22 июня 43-я отдельная гидроэскадрилья. К вечеру все самолеты возвратились на озеро Дурбе. Ранен был лишь один стрелок-радист, которого тут же отправили в госпиталь.

Напряженная работа продолжалась в Лиепайской военно-морской базе. Командный пункт после налета фашистской авиации на штаб базы был перенесен на заранее подготовленное место, носившее условное название «Хабаровск». Сюда непрерывно поступали донесения о боевых делах моряков. Командир базового тральщика «Фугас» старший лейтенант Гиллерман докладывал: отбивая нападение вражеской авиации, поставили в 10 милях от берега 206 якорных мин на глубине 12 футов. Действия экипажа «Фугас» с утра прикрывали торпедные катера, а теперь и истребители 148-го авиаполка. Военные моряки помогали портовикам готовить к выходу в море торговые суда. Закрашивали названия, наносили опознавательные знаки на бортах и палубах, штурманские рубки обкладывали мешками с песком.

Подводные лодки «М-81», «М-79», «М-83», «Л-3», вышедшие в море в 9 часов 30 минут, несли дозорную службу вдали от берега. Капитан третьего ранга Аверочкин, находившийся на одной из подводных лодок, оставлял мостик только тогда, когда начиналось погружение, а потом становился к перископу и не отходил от него ни на минуту. На горизонте пока не замечалось надводных кораблей противника, но Аверочкии не сомневался в том, что на подступах к базе, в глубинах Балтики, рыщут фашистские подводные пираты. Он старался охватить наблюдением как можно большее пространство, рассредоточивал лодки на значительном удалении одна от другой и в то же время, не теряя управления, держал их в постоянной готовности к совместным и согласованным действиям. Обычно скупой на похвалы, требовательный до придирчивости, капитан Аверочкин на этот раз не мог не отметить про себя дерзкие, но расчетливые действия командира и экипажа лодки «М-81», которая то показывалась вблизи, то уходила далеко вперед. Иногда Аверочкин терял «М-81» из виду, но мысленно прикидывал, в каком месте она должна появиться через некоторое время, и действительно она показывалась именно там, где было наиболее вероятно приближение противника.

Наиболее опасным, требовавшим особой зоркости и осмотрительности Аверочкин считал направление со стороны Мемельского порта, который мог быть использован противником в качестве военно-морской базы. Туда командир отряда и направил «М-81».

Разрезая морскую волну, «малютка», как любовно называли свою лодку подводники, легла на курс. На мостике находился капитан-лейтенант Федор Зубков в новеньком кителе, приготовленном женой еще с вечера для воскресной прогулки. Чуть подавшись всем корпусом вперед, выпрастывая из тугого воротничка крутую мускулистую шею, капитан-лейтенант до рези в глазах всматривался в затянутый дымкой горизонт. В море было пока спокойно, но вдоль берега, за стеной подступавшего к морю леса, поднимались столбы дыма. Доносились приглушенные взрывы. Немцы продолжали бомбить приморские города и местечки. «Как-то там жена с сыном?» — мелькнула мысль у Зубкова. В эту минуту он вспомнил всю свою жизнь. Путь к капитанскому мостику был нелегким. Сыну батрака с детства пришлось трудиться, помогать отцу большой семьи. Хотелось учиться со своими сверстниками, но это не всегда удавалось. Школу он окончил уже восемнадцатилетним юношей и сразу с комсомольской путевкой уехал в военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. Морская служба с ее трудностями и лишениями пришлась Федору по душе. Влюбленного в свое дело командира уважали подводники, старались во всем — в службе, учебе й даже в походке — подражать ему. Зубков был твердо уверен в своем экипаже.

Он всегда чувствовал локоть самого старшего по возрасту в экипаже штурман-лейтенанта Георгия Ивановича Ильина, воевавшего на этой же «малютке» с белофиннами. Всегда можно было положиться на старшего инженер-лейтенанта Бориса Васильевича Ракитина, который до мельчайшего винтика знал все сложные механизмы подлодки.

Зубков восхищался веселым, непоседливым и общительным комсоргом Павлом Волковым. Все в экипаже знали, что Павел Волков родился в знаменательный день 7 ноября 1917 года, и ласково называли его, как и в семье, октябренком. В экипаже Павел чувствовал себя, как в родной семье. У него не было никаких секретов, и товарищи ничего, даже самого сокровенного, не скрывали от него. В прошлом работник районной газеты, он был в душе романтиком, поэтом, умевшим сказать о беспокойной и опасной службе подводника так тепло и сильно, что это зажигало и волновало тех, кто еще страшился морской стихии.

«Таким и должен быть комсомольский вожак»,— не раз думал о Павле коммунист Зубков, чья юность тоже прошла в комсомоле.

Кого ни возьми из экипажа — торпедиста Ефима Крикливского, боцмана Андрея Ильина, моториста Бориса Геворкьянца, рулевого Александра Симонова, старшего матроса Виктора Преображенского,— все они, с различными характерами, привычками, с разными судьбами, как бы дополняя друг друга, составляют единую семью, и никто в этой семье не чувствовал себя одиноким, будь то в базе или вдали от родных берегов, в надводном или подводном плавании.

Между тем «малютка», погрузившись, приближалась к Мемелю. На «товсь» стояли торпедисты в первом отсеке. Достаточно одного слова командира, и они выпустят мощные торпеды по противнику. Весь превратился в слух гидроакустик Михаил Федулов. Вот послышался еле уловимый характерный звук. «Мина!» — догадался Федулов и тут же доложил командиру.

Мины против надводных и подводных кораблей попадались на пути «М-81», и командиру, и штурману, и рулевому Приходилось действовать очень осмотрительно, обходить наиболее опасные места, но не отклоняться от своей позиции.

Зорко нес дозорную службу экипаж «малютки». У ее позиции 22 июня не появился ни один немецкий корабль.

На исходе был первый день войны, а бои вдоль границы не утихали. По приказу пограничники 25-й заставы, которой командовал лейтенант Запорожец, отошли к Руцаве. На ее юго-западной окраине уже окапывались уставшие, измотанные многими схватками с врагом бойцы других застав 12-го пограничного отряда. Здесь же располагался штаб пятой пограничной комендатуры капитана Гребенчука. Среди пограничников были и моряки в бескозырках.

Отправив в тыл тяжелораненых, пограничники и моряки решили на новом рубеже всеми силами во что бы то ни стало задержать наседавшего врага, дать возможность защитникам Лиепаи подготовиться к боевым действиям. Командование группой принял майор Черников. Все его внимание было сосредоточено на том, чтобы лучше закрепиться на позиции, организовать огонь, пополнить боеприпасы. Фашисты не давали ни одной минуты передышки. Когда пограничники отражали одну из очередных атак противника на юго-западной окраине Руцавы, с восточной ее стороны послышался шум мотоциклов. Наблюдатель насчитал 14 машин. На них были установлены пулеметы, которые с ходу вели беспорядочный огонь.

Майор Черников выслал наперерез прорвавшимся в тыл вражеским мотоциклистам бойцов заставы лейтенанта Запорожца. Прикрываясь постройками и садами, пограничники приблизились к дороге, по которой один за другим с малыми интервалами мчались мотоциклы, и открыли по ним огонь. Место нанесения удара было выбрано удачно; узкая дорога, прижимавшаяся к дюнам, не позволяла мотоциклам развернуться. Немцы попытались спешиться, вскарабкаться на дюны, но они все время оставались на виду, под прицельным огнем пограничников. Колонна была разгромлена.

 

 

Через некоторое время с того же направления показалась новая колонна мотоциклистов. Теперь их насчитали тридцать. На помощь Запорожцу майор Черников выслал подкрепление. Пограничники и моряки окружили врага, забросали его гранатами. Только немногим фашистам удалось вырваться из кольца.

С каждой новой схваткой с врагом таяли и силы пограничников, моряков. Майор Черников видел, что долго не продержаться на этом рубеже, надо беречь силы. Он решил устроить засады на наиболее опасных направлениях, а остальные силы держать в кулаке, маневрировать ими. В одну из таких засад он выделил два станковых пулемета. Их расчетами командовал уже обстрелянный в первых боях лейтенант Запорожец.

Подхватив на руки пулеметы, расчеты скрытно выдвинулись к придорожному кустарнику. Отсюда хорошо просматривалось полотно дороги, удобно было вести огонь. Но Запорожец смекнул, что противник может рассредоточиться на противоположной стороне дороги и оттуда трудно будет выбить его. Поэтому он решил один пулемет оставить у кустарника, а другой перенести через дорогу на небольшую высотку.

Ночью на дороге показалась колонна немецкой пехоты. В окутавшей землю темноте пулеметчики подпустили врага на близкое расстояние и с короткой дистанции в упор встретили его огнем.

Первым заговорил пулемет у кустарника. Колонна шарахнулась в противоположную сторону, туда, где стоял второй пулемет. Лейтенант Запорожец, находившийся рядом, скомандовал:

— Огонь!

Не успевшие залечь гитлеровцы попали под перекрестные пулеметные очереди.

В это время подоспели пограничники и моряки во главе с майором Черниковым.

Бой за Руцаву продолжался до полуночи. Под покровом темноты пограничники отошли к населенному пункту Папе. В расположении комендатуры осталось семь раненых бойцов с военврачом третьего ранга Алесковским. „Когда немцы подошли к зданию комендатуры, оттуда раздались выстрелы. Пограничники, истекавшие кровью, решили биться до последнего дыхания. И только после того, как были израсходованы все боеприпасы, Алесковский подполз к телефону, позвонил начальнику погранотряда и доложил: «Немцы врываются в штаб. Остался один патрон...»

В районе Папе отряд во главе с Черниковым держался два часа, а потом занял оборону у местечка Ница. Здесь пограничники вступили в бой с противником силою до полка мотопехоты, дрались храбро и мужественно, отстаивая каждый рубеж.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Редактор А.И. Муравьёв

Литературный редактор Л.И. Козлова

Технический редактор Р.Ф. Медведева Корректор Г.В. Сакович


1-я типография

Военного издательства Министерства обороны СССР

Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3