Главная » Подвиг Солдата » М » Мажарова Зинаида Степановна » МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ТЯЖЕЛЕЙШЕМ ПЕРИОДЕ МОЕЙ ЖИЗНИ, В КОТОРОМ РОДИЛСЯ НАШ СЫН

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ТЯЖЕЛЕЙШЕМ ПЕРИОДЕ МОЕЙ ЖИЗНИ, В КОТОРОМ РОДИЛСЯ НАШ СЫН ВОЛОДЯ

 

Мажарова Зинаида Степановна

 

Заранее знаю, что писать буду с перерывами, т.к. не всегда могу рассказывать обо всем виденном и пережитом в фашистских застенках тюрем и концлагерей во время Великой Отечественной войны, особенно советскими людьми и, особенно, когда речь пойдет о детях.

В конце 1940 года часть, в которой служил мой муж Мажаров Федор Семенович в звании политрука, была переведена в Латвию, в Лиепаю (тогда Либаву), и в октябре 1940 года он с частью уехал в Латвию. За мной с сыном Славиком, которому было 5 лет, он приехал в первых числах января 1941 года и 9 января мы выехали из Ленинграда в Латвию. С Ленинградом я расставалась очень тяжело, было какое-то тяжелое предчувствие, и я очень плакала. В Лиепае папа прописывался сначала в другой квартире. И в той домовой книге было указано звание – политрук. В этой нашей квартире не было этого указано, поэтому домоуправ пришел к нам и спросил звание. Я, ничего не подозревая, сказала, и он записал в домовой книге – политрук. На мой вопрос он ответил: «Так надо». Так все политработники в городе были взяты на учет. Это в мирное время... Страшно и тревожно нам было.

И вскоре какой-то «господин» нашел меня и уже не упускал из виду. Буквально за неделю до начала войны этот человек пришел, позвонил нашим соседям по квартире Петерс Михалине Викентьевне и Янсону Генриху Эрнестовичу и потребовал от них открыть нашу квартиру. Они категорически отказались, она не была закрыта, и Славик спал, тогда он у них спрашивал расположение комнат, сколько дверей, сколько членов семьи. Разумеется, они были страшно взволнованы: мирное время, но понимали, что мне что-то угрожает. На другой день мы встретились с этим «господином» на рынке, молча стояли и смотрели друг на друга.

В первый же день войны я уже знала, что – это все значило.

А позже знала, что немцы намеревались всех политруков и их семьи на площади города публично повесить. Но это было позже.

А тогда, по совету соседей, семьи Эглатйс, Петерс М.В. решили, что они пригласят акушерку на дом, у меня родится ребенок дома. Дождусь мужа из санатория, в который папа уехал 29.05.41 года за Львов. С тяжелым сердцем и слезами я тогда рассталась с ним, и надолго. Началась гнетущая тревога за него, сколько слез пролито за войну.

Итак, решила остаться, тем более, что я была в полной неизвестности и беспомощности. Вечером неожиданно приходит машина уже с женщинами и детьми – семьями военнослужащих нашего дивизиона. Вошел офицер, это был отец Вити Мухамедова и матрос.

Я им заявляю, что я остаюсь ждать мужа. Тогда Мухамедов сказал в категоричной форме: «Вам приказано ехать». Вот тут-то я и поняла, зачем записывалось звание «политрук» в домовую книгу, и зачем приходил – этот «господин», и какая опасность грозила нашему папе. Наскоро собравшись: соседи помогали одевать Славика, вещи были собраны, поехали. Привезли нас на товарную станцию, но опоздали на 5 минут, товарник ушел. Состав этот пошел под откос... Одну беду миновали. Нас привезли обратно в город, в свою часть в 501 батарею. Таким образом, мы включились в оборону города: вместо матросов, тогда назывались краснофлотцами, набивали пулеметные ленты патронами для зенитных пулемётов, помогали на камбузе. Это с вечера, вернее уже ночи 22 на 23 июня 1941 года по 26 июня включительно. Бомбили, конечно, страшно. 26-го вечером нас с батареи вывезли, т.к. уже ясно было, что надо отступать.

Свезли нас сначала в военный госпиталь, но там было столько раненых в фойе и на лестнице, и раненые все поступали – нас перевезли в матросский клуб. Обстрел из дальнобойных орудий всю ночь не прекращался, а рано утром нам объявили, что будем прорываться из Лиепаи. На пароход пойдут жены моряков. Еще предупредили: «жены только моряков, только моряков». Но я, в своем «тяжелом» положении, от своих отстала, и влезла со Славиком в первую попавшуюся машину. Вскоре где-то высадились, женщины с детьми куда-то пошли в сопровождении моряков. Я поняла, что на корабль – и не пошла. Осталась стоять у машины. Сама понимала, да и помнила наказ нашего папы: «в случае войны не садись на корабль. Это беззащитная цель».

Вернувшиеся моряки, были удивлены моему отказу, но услышав: «Хоть на четвереньках, но по земле», – показали, как выйти на дорогу. Я оказалась одна с сыночком, пошли в сторону дороги и надо же так – смотрю, едут машины с матросами. И кажется мне, что лица матросов знакомые. Это были действительно матросы нашего дивизиона. Кто-то узнал меня, окликнул, это был офицер Баринов. Взяли Славика за руки и побежали вперед, где стояла машина с нашими женщинами. Успела, слава Богу, не отстала. Машина стояла прямо против госпиталя, куда мы приезжали вечером и во дворе оставили свои чемоданы и узлы мы даже не пошли смотреть вещи, и оттуда в данный момент вывозили раненых и медицинский персонал на тот самый пароход. Началось наше отступление – прорыв из Лиепаи.

А для меня на последнем месяце беременности начался особый вид «спорта»: бежать за машиной, залезать, спрыгивать с машины, ползти и т.д. Благо, что раньше занималась спортом. Не отстать, не потерять ребенка. Выехав из военного городка, по Шкедскому шоссе в направлении Гробиня нас предупредили: через 2 км будет бой. Наша машина была где-то в середине колонны, и мы оказались в центре боя. Спереди – обстрел из орудия, летели минометные мины из школы, где засели айссарги. Чуть сзади с леса сарайчик, из которого расстреливали колонну в спину 7 человек, одетых в милицейскую форму. Они убили нашу Фандову, жену офицера, когда она залезала в машину, а 3-х летняя девочка – их дочь – живая сгорела. И уже, когда все затихло, их пуля летела в мою голову, но я одновременно опустила ее...

Во время боя самое страшное были – пикирующие бомбардировщики. Они опускались так низко, бомбили беспрерывно, просто сыпались бомбы, нас засыпало землей. Вот там погибла вся семья Песочинских, комиссара нашего дивизиона. На глазах Софьи Песочинской убило 2-х её детей. Она обезумевшая, ходила потому по полю, чтобы ее убили, получила 7 ранений. Встретились мы с нею в Риге в лагере военнопленных при 2-ой городской больнице.

Когда бой затих, казалось, я одна со Славиком среди убитых. Обрадовалась голосам матросов, которые говорили: «Вставайте, вставайте, кто жив. Из сарая больше не будут стрелять». Они сказали, что пароход потоплен, а ведь он шел под флагом красного креста. Летчики-фашисты расстреливали, спасающихся. Матросы подняли нас, сказав собираться всем где-то в лесу. Я попала на уцелевшую машину, битком набитую солдатами – в основном машины сгорели, и вместе с ранеными, которые выходили из боя. Доехав до леса, там я встретила наших женщин. Но ехать дальше было не на чем. Военные в основном ушли пешком, все они знали, что уже никуда не доедут и не выйдут…

Наши военные, несколько человек, нашли подбитую машину, что-то клеили и только 29 июня утром выехали в Ригу. Заехали во 2-ую городскую больницу, т.к. среди нас был раненый мальчик Ильин, к счастью – легко. Встретил, вернее, вышел к нам после перевязки профессор Страданья, хирург, именем которого теперь названа эта клиника. Он сказал нам, что Даугаву нам проскочить не удастся, т.к. с минуты на минуту может быть взорван мост, и мы либо будем взорваны, либо утонем. Взглянув на меня, он сказал: «А вам ехать никуда нельзя. У Вас живот опустился. Вы со дня на день родите. Если и удастся мост проскочить, дальше надо будет идти пешком. Вы истечете кровью». Я сказала, что мне и ребенка-то не во что завернуть. «Когда родите, позвоните мне и Вам все будет». Я стояла босиком, в драповом пальто. Славик одна нога в спортсменке, вторая в одном чулке. Но при одной мысли, что наши уедут, а я добровольно останусь у фашистов, может никогда не попаду на Родину, к своим, одна с 2-мя детьми на чужбине. Мне стало холодно. Охватил озноб. Я сказала профессору: «Я не останусь». Не могу остаться. Славик подошел ко мне и говорит: «Мамочка, я так жить хочу...». Я неопределенно сказала: «будем жить, сынок». А Даугава перед глазами. Женщины после говорили – лучше уж погибнуть, чем остаться.

Тогда профессор сказал: «Вам надо бояться не только немцев. Вам надо бояться и латышей: они вам будут мстить. Но, если решили ехать, я вам дам флаг красного креста и санитара. Он будет в белом халате, сядет на борт машины, а вы пригнитесь». Так мы пытались при помощи профессора вырваться: по эту сторону ведь были уже немцы, и в больнице лежали раненые немцы, которых и оперировал профессор Страдыньш. Вырваться нам не удалось.

Подъезжая к мосту, машина замедлила ход. Одна женщина выпрыгнула на ходу. Когда мы в машине приподнялись – увидели, что перед нами были немцы. Нас вернули обратно в эту же больницу.

И когда мы сошли с машины и ступили на землю, я вдруг отчетливо ощутила: чужая земля под ногами. Мы теперь бесправные, беззащитные люди. Поместили нас в темный подвал. Вскоре открылась дверь, вошли немцы и, освещая фонариками. разглядывали нас. Какой страх должны были наши дети претерпеть.

Потом перевели в комнату какого-то домика, без постелей, на голом полу. А через пару дней, т.е. 3 июля рано утром мне надо было идти в больницу. Я попросила женщин не бросать Славика и меня отвели в больницу.

3 июля 1941 года в 7 часов утра родился ты, сынок. И не где-нибудь, а в больнице г. Риги. Родился ты крепеньким и упитанным ребенком. Врач подняла тебя в своих руках и сказала: «Посмотрите, какой ребенок родился». Я горько заплакала. Она спросила: «Что же Вы плачете?». Я ответила: «Отец-то его не увидит». Врач вздохнула: «Тяжелое время, конечно». В палате нас четверо было. Двоих у окна я не видела и не слышала. А рядом была Елизавета Рудольфовна, у которой 1 июля родилась дочь Тамара. Нас разделял проход. Была там санитарка, которая, как только входит, так начинает мне выговаривать. Я отвечала. А Елизавета Рудольфовна мне говорит: «Вы ей не отвечайте. А то она пойдет и доложит. Пусть говорит». А женщин наших перевели в другое место. Мне передали, что Славика они взяли с собой. Наступало время выписываться и вдруг эта санитарка вкрадчиво так говорит: «Вас устроят». Я прямо вскрикнула – я уже устроена, у меня ребенок там! Я знала уже там, что у таких как я ребенка отбирали, а мать куда-то «устраивали». Оказывается, в тюрьму. Тогда они вызвали конвоира из лагеря, он пришел с винтовкой. Я оделась в своё платье-халатик, босиком. В таком виде стою в коридоре с конвоиром вооруженным и тут эта санитарка к посетителям: «Посмотрите, вот это мать! У нее даже ребенка завернуть не во что». Большинство не оглянулись, т.к. проходя, видели конвой. Профессору, конечно, мне никто не разрешил - бы позвонить, и сами не стали звонить, а выдали мне ребенка с условием, что белье я сразу же отдам в лагере санитару, который пойдет с нами. Я согласилась, т.к. знала, что по противоположной стороне пойдет родственница Елизаветы Рудольфовны с пакетиком, одеялом и другим. Вот так я шла с новорожденным сыном Володей по городу босая, вместо отца с цветами – конвоир с винтовкой и санитар, чтобы забрать обратно бельишко с ребенка.

Находились мы также в одном из отделений этой же больницы. Одна большая комната по-прежнему без кроватей, на голом полу. Но уже со стражей. Выходить никуда нельзя. Елизавета Рудольфовна дала свой адрес, велела приходить, и они бы помогли мне. Но если бы даже можно было выходить – я не пошла - бы к ним помня, что у меня муж политрук и они могли очень пострадать за меня. Условия были ужасны. Детей укладывать спать на голом полу. Паек детям, как и нам, взрослым – как военнопленным: кусок хлеба, что и детям не хватало, и баланда. Женщины нашли где-то ящик, из которого я сделала тебе «кровать», т.е. опрокинула его вверх дном. Славик при всех стеснялся проявлять любовь, но как-то я вышла за «пеленками», возвращаюсь и вижу: Славик, наклонившись, обнял сверточек с братишкой и причитает: «Маленький ты наш. Хорошенький ты наш. Красивенький ты наш. Как ты не вовремя родился! Ну, уж раз родился – надо тебя спасать». А сам вдруг заболел. Жар сильный, бредит, что делать? Пошла я все же в медицинский пункт к медсестре попросить термометр. Повернувшись, спиной ко мне ответила невразумительно, т.к. у нее сидели немцы. Но вскоре пришла сама, и Славика увезли в больницу в инфекционное отделение – дифтерит. Все время под страхом не потерять детей, нас же переводят еще дальше, ближе к нашим военнопленным в больницу сумасшедших. Боже мой... так же голый пол, только детей надо было проводить через комнату сумасшедших, которые плевали, хватали, дергали детей. Можно придумать большее издевательство? Это делали уже не немцы.

Поместив нас на чердак, с которого могли выйти только через помещение с этими больными, женщин уводили в «госпиталь» наших раненых военнопленных, мыть помещения, коридоры. Были там врачи, тоже военнопленные. И никаких медикаментов, и инструментов! Могли только отрезать руки и ноги. Или выживали или умирали. Если от баланды понос – привозили туда, где мы, к сумасшедшим. В одних нижних рубашках, без трусов. А немцы в этом дворе стояли «гужбаны» хохотали, показывая на них пальцем: «Вот это русский золдат».

Из пожилых немцев «гужбанов» были и такие, которые не верили в их победу, говорили: «Наполеон и Москву брал». Но вся масса, воспитанная фашизмом – страшная масса. Чтобы знать все это, надо не в книге прочитать, а вплотную столкнуться, пережить весь ужас фашизма – тогда при одном воспоминании содрогнёшься.

Вот в таких условиях были наши дети. Славик выжил. Слабенький, исхудалый шел пешком с нашими мужчинами, что работали в больнице (Ильин и Логинов). 3 сентября 1941 года в день рождения Славика нас арестовали и посадили в тюрьму, сначала в срочную. Утром 8 сентября пришел удвоенный конвой и нас повели. Шли целый день, голодные, даже попить нечего, и это малолетние дети! Или в тюрьму. Вот таков был день рождения Славика – 6 лет. Вот тут отвели душу надзиратели над группой женщин, над детьми, благо беззащитны. Куда уж беззащитнее дети-то. Но они кричали: «Какие дети?! Разве у чекисток бывают дети? Щенки, а не дети!»

Ночью ворвутся в камеру: «Вста-а-ать! Проверка!» вскакиваем с нар, выстраиваемся. «Почему нары не подняты?» «Там дети». «Какие дети у чекисток, б...? Щенки! Щенки должны быть под нарами!» И, чтобы надзиратели не сбросили детей с нар, хватаем спящих детей и ставим в строй перед собой, держим, чтобы спящий ребенок не упал. И грудной, на руках. Паек тюремный и детям. Дети стали тощать. У меня от голода и нервных потрясений молоко пропало совсем. Кричал моя крошка сынок день и ночь. Нажую хлеб, смочу и делаю соску. Была там врач, при обходе опросит, какие у кого жалобы, кто хочет записаться к начальнику тюрьмы. Я конечно записываюсь. Иду просить хоть за деньги (отобрали хоть сколько-то, кажется 9 р.) – отказ. Тогда напоминаю о международном законе: до 1,5 лет ребенку должны давать молоко. Тогда начальник тюрьмы нажимает на кнопку, входит надзиратель. «Укажите этой чекистке международный закон». И меня ставят в стоянку: чуланчик такой, из которого потом вываливаешься от стояния.

Потом эта врач «улучшила» положение: перевела меня с Мухамедовой в камеру на двоих, в которой и стекло было разбито, это в морозы 41 года! Для грудного,  дали мне ящик с соломой. На наре мы втроем умещались, все теплее. К полгодику Вовик уже не кричал... Не смотря, что один раз в неделю – в среду давали «картофельный» суп,  т.е. крахмальная жидкость (может быть  нам его последним давали, русским-то, а может наоборот?)

Я сливала в одну миску обе порции, отстаивала крахмал, а воду сливала себе, насаливала и пила. А крахмалом пару дней кормила Вовика. Бывало, мне не хватит этого «супа». Славик – истощенный шестилетний ребенок, мог стоять перед миской и не дотронуться: «Я так и знал, корми Вовика!» О, господи, все боялся, что я умру, в мою прозрачную воду подложит кусочек картошечки: «Ты же умрешь, ты ничего не ешь». То прислушивается к братишке: «Мамочка, Вовик уже не дышит».

Не могу я такое вспоминать без слез. И не всегда могу рассказывать. В канун 23 Февраля 1942 года, дня Советской Армии, начальство тюрьмы, очевидно, хотело выслужиться перед Гестапо и переводят нас в камеру «смертников». Эта камера, поскольку она рассчитана на 1 ночь, без нар, не отапливается. Это в морозы 41-42 года! Детей класть на голый цемент, в морозы, в никогда не отапливаемой камере... Подошло 23 февраля – нас не расстреляли. Живем неделю. Некоторые дети заболели.

Вдруг мы слышим немецкую речь в коридоре: «Я хочу видеть этих жен русских офицеров». Мы выстроились, а больные дети лежали на полу. Вошел немец-офицер с начальником -уродом тюрьмы. Немец выдохнул пар, а я воспользовалась этим проявила, смелость сказать, что мы знаем, почему мы здесь находимся. «Детей тоже будут расстреливать?» «Нет, нет». И к начальнику тюрьмы: «Почему дети здесь?» Тот ничего не ответил. А он: «Детей на следующей неделе устроим», а начальнику тюрьмы: «Перевести их в общую камеру».

Нас перевели в тот же день. А детей у нас отняли 5 марта 1942 года. Сначала мальчиков 4 человека: один 14 лет, 11 лет, 9 лет и 6-летний наш Славик... Он шел последний. В летнем сереньком пальтишке, короткие штанишки, в туфлях большого размера... шел на мороз, таким образом, одетый. Шел в неизвестность, навсегда... Чтобы он никогда больше не увидел своих родителей, а мы своего сыночка... Держала я тогда на руках своего крошку Вовика на руках и вдруг почувствовала в кончиках пальцев колики. Я успела сказать женщинам, чтобы взяли у меня Вовика – и меня стянули судороги. Началось будто с левой стороны шеи, на животе, будто кто-то перекрутил брюшину, скрючило руки. Женщины оттирали меня. Кто-то из них стучал в дверь, чтобы позвали врача. Приоткрылся «глазок», но врача конечно не позвали. Да она и не пошла бы. А у меня появилась прядь седых волос. Мне было 25 лет. Так я осталась с уже не плачущим, еле дышащим крошкой сыночком. Через пару дней надзирательница сказала, что детей не увезли еще: объявлен карантин. Я стала выходить на прогулку (другие не выходили – очень холодно было), чтобы увидеть Славика. Подвальные окна не были закрыты щитами, но закрашены. Потеряла надежду увидеть. Но однажды в одном стекле в крохотный кружочек стертой краски я почувствовала смотрящий на меня глаз. Это смотрел Славик. Я ринулась к окну, но надзиратель толкнул меня: «Куда!». Я закричала: – «Там мой ребенок!» и он отошел в сторону на 1-2 минуты. Это был крестьянский парень. А тот, что ночью заставлял нас детей ставить в строй, который нагайкой ударил меня ни за что так, что рука была черная... – избил бы меня на глазах у ребенка.

Дней через 10 вдруг Славика приводят ко мне на свидание на несколько минут. Он оглянулся на дверь, убедился, что закрылась и из-за пазухи вынимает «пайку» хлеба и кружочек масла: «Это тебе, а это (масло) Вовику». Хлеб сэкономил, а масло не съел, утерпел для братишки. Не могла я взять в голодного 6-летнего ребенка хлеб. Но он заплакал: «Мамочка, возьми...»

Почему привели его одного? Надзирательница сказала, что он все время плакал. Ребята его стали называть «маменькин сынок». Тогда он закроется с головой и плачет. Не выдержало ее материнское сердце, и она пошла к начальнику тюрьмы просить разрешить свидание с матерями. Открыв камеру, она сказала: «Ну, кто хочет на свидание к матери – быстро собирайтесь!» Славику для этого нужен был один момент. Потом этих мальчиков увезли в Талси. Славик тогда сильно простудился.

Вовик отощал и никакой надежды, что он будет жить уже не было. У врача ее «материнское» сердце не лопалось. Больше того, когда женщины наши говорили ей: «Что же Вы с Мажаровой -то делаете? Ведь у нее ребенок умирает». Она отвечала: «А вам, что, жалко жидовского ребенка? Ну, и пусть умирает!» Они ей говорили, что я русская – ничего не помогало. Жаль, что слишком поздно после войны узнала ее фамилию – Дзерве. Но я и не заявляла о ней, будучи уверена, что она удрала с немцами. Ничего подобного! При советской власти она была главврачом центрального санатория Кеммери Латвийской ССР. Не удивительно: узники латышской национальности на нее не жаловались. Наоборот.

Вовик превратился в скелетик со вздутым синим, прозрачным животиком. Нижняя челюсть опустилась, глаза мутные... До сих пор трудно поверить, понять, как мог ребенок до 2 месяцев дотянуть.

11 июня 1942 года политзаключенных перевезли в Центральную тюрьму г. Риги. Мне в кабине разрешили ехать. Я ребенка держала на весу, чтобы не тряхнуть, чтобы не оборвалось дыхание, которого уже и не слышно и не видно было. Даже шофер (пожилой немец) ужаснулся, увидев ребенка.

Приехав в «Централку», я совсем потеряла надежду: корпуса, обнесенные высокими заборами. Но нас поместили - Рахвалову, Гуртовую и меня – в больничный корпус. Мухамедова была в другой камере. Кроме больных там находились матери с грудными детьми. Сразу же стала обходить и смотреть детей старшая медсестра. И заключала: «Рахит, рахит. А ваш-то ребенок – умирает!». У меня поплыло в глазах. А она выбежала из камеры и тут же бегом с врачом обратно. У врача был шприц с чем-то. Не знаю, что ввели они Вовику, но у ребенка, тут же прояснились глаза, он оживал уже при вводе неизвестного мне лекарства. Ожил сыночек. А я заплакала. Врач сказал: «Теперь кормить, кормить и кормить», «Чем, доктор?» «А это уже наша забота». И прописал целый литр геркулесовой каши.

Медсестра приносила то натертой морковки, то по сваренному яйцу. Делала она это осторожно: боясь доноса надзирателей. Знали мы, что нашего врача вызывали к начальнику тюрьмы и спрашивали, почему заключенные женщины подолгу находятся на дворе. Он отвечал, что 1,5 годовалые дети не могут гулять без матери, а дети не являются заключенными. Так был спасен, возвращен к жизни мой маленький умирающий сынок. Это было чудо. Судьба была привезти умирающего ребенка к этим двум замечательным людям.

Вовик ожил и скоро встал на ноги. Но 5 ноября 1942 года детей, которым исполнилось 1,5 года и больше, отбирали у матерей и вывозили из тюрьмы. Вовику исполнилось всего 1 год и 2 месяца... Вовика взяла и несла сама сестра – своего спасенного любимца, чтобы он не плакал. Кто вел других детей, я никого не видела, ничего не помню. Видела только своего сыночка. Он обнял одной рученкой сестру, оглянулся, и так испытующе тревожно смотрел на меня! Этого взгляда я до конца дней своих не забуду. Я смотрела на него и думала: «Не может быть. Этого не может быть! Я все равно найду его хоть на краю света!». С тех пор, провожая своих близких куда-либо, я обязательно смотрю им вслед. Наша сестрица, как мы ее называли, потом сама убедилась, где находятся наши дети, и дала нам адрес – Майори, Рижское взморье. Позже она же установила и адрес Славика.

Матери давали друг другу слово – кто из нас будет жив – найти детей. Своему 5-летнему Славику внушала, чтобы не забыл имя братишки, отца и последний адрес, где мы жили в Либаве, и найти братишку, если меня не будет. А память у него тогда от голода ухудшилась. Да и годы пройдут пока он вырастет. Мне же, чтобы дожить до поисков детей, надо было еще выжить страшные 2 года и 3 месяцев в концлагерях смерти Саласпилс и Равенсбрюк в Германии.

Когда мы остались без детей, нас перевели из больничного в общий корпус. Там я побывала в карцере совершенно темном и сыром. Там мы познакомились с женщинами польской национальности, которых на допросах зверски избивали и превращали в старух (Неплюева – муж русский), а позже расстреляли. В декабре нашей группе женщин был присужден концлагерь пожизненно. А я оставалась в тюрьме.

Было очень тревожно от неизвестности, т.к. в Либаве по домовой книге можно установить, что я являюсь женой политрука. И тем более, что следствие нашей группы закончено, то почему я оставлена в тюрьме? Значит узнали? Значит надо ждать, когда будут вызывать из камер отдельных лиц... на расстрел. У все - же, когда в январе 1943 года, это через 3 недели, меня вызвали и сказали – «В Саласпилс» – я обрадовалась. Вдруг приходит наша сестрица, очень взволнована и спрашивает: «Макарова. Вы знаете, что Вам объявлен... Саласпилс?» «Да, сестрица, знаю». Она положила мне пакетик с хлебом и маслом и быстро вышла. Я его раздала узницам в камере, а сама попросилась у надзирательницы в медпункт: мне надо было отдать вышитую мною вещь сестре (это единственно чем я могла благодарить сестру за спасение ребенка). Но дежурная сестра сказала: «Старшая сестра не может выйти к Вам – слышите?» Сестра плакала. Позже я поняла, почему она плакала. Когда отдельных лиц вызывали и объявляли им Саласпилс – их довозили до леса и вблизи концлагеря расстреливали. Меня, вместе с небольшой группой узников, привезли в концлагерь смерти «Саласпилс». Это был январь 1943 года. Не расстреляли. Значит, есть надежда на жизнь. Но в лагере делалось все, чтобы мы не выжили, чтобы мы забыли, что мы люди. Мы только рабочий скот.

Били за все на каждом шагу. Комендант Краузе (лиепайчанин) ходил всегда с плеткой и с собакой. Когда приезжали «Эссовки» стажироваться, (это будущие надзирательницы в концлагерях), он учил их как надо бить. Он подзывал первых попавшихся женщин, бил их, а потом садился со «стажерками» в машину и перед машиной гнал этих узниц: «Бегом! лечь! встать! бегом!» И так, пока не свалятся. Для проверки наезжает на, лежащую, не встала – 10 суток карцера! Этот способ особенно использовался над мужчинами. Они целый день с носилками под дождем и снегом переносили песок и камни и, то одного, то другого так: «Лечь, встать, бегом, лечь», пока не свалится.

Ходили по лагерю как тени в серой форме, промокшие. А в бараке в промокшей одежде ложатся на голые нары. Раздеться не смели. Здесь особенно усердствовал старший полицай лагеря Берзиньш. Для унижения человеческого достоинства много было способов.

Для женщин, например, объявят дезинфекцию. Это значило: раздеться донага и бежать голыми из барака по лагерю в барак-баню. А немцы стояли и хохотали...

Были там и виселицы. Первые казненные 3 человека мужчины висели дня 3. Мы строем ходили на работу и с работы мимо этих виселиц. Последняя казнь была на виселицах вблизи наших бараков. Были повешены старик и молодой парень... Но нам почему-то уже нельзя было этого видеть.

Была в этом лагере и геройская гибель нам неизвестного летчика. Был задержан летчик, очевидно сбитый, и доставлен в лагерь. На допросе (можно себе представить этот допрос) он пистолетом следователя убил его! И ранил еще 2-х вбежавших. Его, изрешеченного пулями, бросили в сарай вблизи нашего барака. Мы были безгранично благодарны этому человеку. Когда смеркалось – ползком на животе подползали к сарайчику посмотреть в щелочку на него, но лица было не видно.

Каждый советский праздник ознаменовывался в тюрьмах расстрелами советских патриотов. Был массовый расстрел узников Центральной тюрьмы на 1 Мая 1943 года. «Смертниками» были заполнены камеры смертников Централки. Среди них были 11 девушек комсомолок-парашютисток (12-ая сошла с ума от пыток). О них в своем произведении упоминает В. Лацис. Так вот они запели советские песни, с ними пели все «смертники», и пели узники в камерах Централки. Запретить петь, уже было невозможно. Пели всю ночь, т.к. этих девушек вывозили под утро, и они призывали не унывать! Расстреливали, как всегда, у нашего лагеря. Всю ночь мы слышали автоматные очереди, а потом весь день перед нашим лагерем над лесом поднимался столб дыма: сжигал, расстрелянных. Вещи с расстрелянных, поступали в лагерь для сортировки. Среди вещей был женский халат, белый с крупными яркими цветами. Мы знали чей это халат... Комсомолки - рижанки. Постирали его и развесили перед прачечной, чтобы муж ее, который уже был в лагере, знал, что она погибла. После этого «показательного» расстрела приговоренным объявляли концлагерь Саласпилс, а везли на расстрел. Так было на 7 ноября 1943 года. Среди ненужных немцам вещей,  оказалось пальто, к внутреннему шву которого была пришита тряпочка с моими Лиепайским и Ленинградским адресами. Закройщица подошла ко мне и спросила, кому я давала свои адреса? (Я уже работала в швейной, а не в прачечной). Я ответила: «Нюре Петровской». Она была с нами в одной камере с дочуркой лет 3-4-х. Она мечтала дать хорошее воспитание дочурке. Обещала мне найти моих сыновей и соединить их. Но однажды ее притащили после допроса... Я потом обмывала ее и приводила в порядок. Тело ее было все черное, в кровоподтеках... Она была в той группе, что брали наших беглых военнопленных, подкармливали их и переправляли к партизанам.

Однажды летом в 1944 году в наш концлагерь привезли военнопленных. В основном, что были калеки: кто без руки, кто без ноги. Оказывается, их перевели из лагеря военнопленных, который был неподалеку от нашего... для последующего расстрела. Вскоре в один вечер их начали вывозить, и они уже понимали куда. Одну машину вывезут, расстреляют, и едут за следующей группой. А в бараке грянуло мощное пение советских песен. И так всю ночь. Пение стихало по мере уменьшения, поющих. К утру пение стихло... И весь день перед лагерем горел костер, к небу поднимался столб черного дыма...

Но ничто не могло сломить советских людей. Как только к заключенным проявлялось злобнее отношение – мы знали: на фронте у них дела плохи. Мы знали об этом, и это нам придавало силы. Из лагеря мне удалось переслать нелегально через друзей письмо в Лиепаю Петерс М.В., которой я сообщила адреса детей. Именно она по вызову в Гестапо дала убедительную характеристику нашей семье, как «беспартийной», не вмешивающейся в политику.

В лагерь я получила весточку от сыночка Славика на латышском языке. А на обороте, на русском: «До свидания дорогая мамочка». И вложен был засушенный цветок – незабудка. О Вовике ничего не знала.

По мере наступления Советской армии и приближения ее к границам Латвии, Фашисты узников тюрем и концлагерей, а также «эвакуировали» население деревень, поселков Белоруссии и России. Для этого концлагерь Саласпилс служил и «перевалочной базой». Привезут «эвакуированных». Сортируют их: женщин – отдельно, мужчин отдельно, по возрасту. И, конечно, детей – отдельно. Вот когда у этих матерей «эвакуированных» отнимали детей и им становится ясным, как божий день, что такое эта «эвакуация» – в лагере раздавался душу раздирающий крик и рев, что даже нам – узникам «видавшим виды» невыносимо было слышать и видеть все это. Матерей и дедов (молодых мы видели только заключенных) увозили отдельно друг от друга. А дети оставались в Саласпилсе. Малюткам вешали на шею тесемочку с картоночкой, которая размокала и ни имени, ни № не видно. Целый барак их было с «дизентерией»: под этим предлогом не давали им есть. Делали им какие-то уколы. Одна узница рассказывала, что им вводили мочу. Ее заставили держать тазик с мочой, а она не выдержала – ей стало плохо, и она уронила и разлила эту мочу. Ее избили и посадили в карцер. Много там погибло детишек.

Однажды ночью сильно бомбили, это было кажется в июле. Бомбежка стихла, а к нам в женские бараки врываются каратели (зондер-группа находилась прямо в лагере), и кричат, чтобы быстро вон из бараков! Кто замешкался, скидывали прикладами автоматов с лестниц нар. Выбежали, построились и нас оцепили каратели с автоматами. Я стояла в первом ряду. За мной моя подруга Аля Лакшэ. Очень запомнилась та ночь, лунная, ясная. И почему-то песок показался крупный. Каждая песчинка отдельно. А каратели синеватые, как мертвецы. Наверно их форма при лунном свете придавала им вид мертвецов. Я мысленно уже прощалась с детьми, со всеми близкими. Подумала, что иду за своим Федей на «тот свет», оставив детей сиротами, без Родины... Подруга пожала мне руку, прошептав: «Мы рядом». Я ответила – «сейчас все перемешаемся». Но не стреляют.

Вдруг подъехал комендант Краузэ и, как обычно, «что, чекистки (нецензурные), испугались? так вот запомните это место. Никогда не думайте, что вы попадетесь русским! Я сделаю с вами все, что успею сделать. Успею вывезти – вывезу. Не успею – расстреляю здесь! Не успею – взорву в бараках. А пока я вам дарую жизнь». Это мы и так знали, и помнили каждую минуту. Перевела на русский Анастасия (отчество забыла) Кирхинштейн. Это жена брата Кирхинштейна, профессора, председателя Президиума Верховного Совета Латвийской ССР. Перевела, и мы пошли в бараки. Вот тут-то и случилась с женщинами разрядка нервов: истерический плач, кто-то в обморок упал. А мы с Алей сели за стол, посидели в оцепенении, а потом: «Пошли спать?» И спали. Так, что – это только казалось, что не было страшно...

5 августа 1944 года нас всех узников концлагеря «Саласпилс» должны были вывезти в Германию. Мы уже были переодеты в гражданскую одежду. Но был совершен большой побег, человек 14-16, не помню точно, в который и я должна была попасть, но не поняла, не знала почему Кудаковский предложил мне остаться в небольшой группе «закрывать» лагерь. Небольшую группу обязательно расстреляют, что было и сделано. Из бежавших двоих под утро задержали, т.к. они додумались, бежав, явиться к родственникам.

Числа 6-7 августа такую же группу думающих, или хотевших бежать – расстреляли. А нас 3 августа 1944 года на огромном товарном пароходе вывезли в Германию, в концлагерь смерти «Равенсбрюк». До Польши шли пароходом, в трюмах. Перед Лиепаей моторы заглохли, стало тихо, жутко... Мы думали, что происходит высадка охраны (нам в трюмах-то ничего не видно), а пароход с узниками затопят. Но пошли дальше. По Польше ехали в товарниках. Где-то ночью высадили, где уже встречали нас конвоиры с овчарками. Гнали нас, и только было слышно: «Шнэль, шнэль!»' И беспрерывное тявканье собак, от которого многие годы и после войны при просмотре фильмов мне делалось плохо: ведь эти собаки не только охраняли, а рвали узниц. Итак, пригнали нас в эту «фабрику» смерти – концлагерь Равенсбрюк. В нем было б крематориев, «душегубка», в которую узницы велись, как в баню, а там пускали газ... В концлагерях Германии особенно был распространен метод – «остужать»: в дождь (днем, ночью – все равно) выгоняют из бараков, надо промокнуть, а потом в этой одежде ложиться на нары. Нары без постелей. В морозы стоять на морозе без белья, не смея, придвинуться друг к другу. Иначе или собака, или сами добьют. Ведь есть официальные сообщения, что в этом лагере смерти замучено, уничтожено 92 тыс. человек. А. Кирхинштейн была сожжена в крематории.

Из «Равенсбрюка» заключенных партиями отправляли на работы на фабрики. Наши советские военнопленные девушки 26 человек отказались работать на фабриках, т.к. по международному закону военнопленных не имели права использовать на врага. Но у фашистов никаких законов не существовало. Девушек заставили раздеться донага, поставили перед окнами «душегубки» и велели влезать в окна «душегубки», напустив на них собак...

Пройдя карантин, меня с партией узниц,  вывезли в Бельциг, на работы туда, где нога женщин не ступала. Каторжный труд, те же голод, холод и собаки. Объявят дизентерию – и 10 дней не дают хлеба. На фабрике женщины падали в голодный обморок. Ведро воды выльют на нее – встанет. Если не сможет работать – добьют. Как-то ко мне подходит незнакомая девушка и говорит: «Помните, Вы в Саласпилсе говорили, что мы выживем? А что Вы теперь нам скажете?» «Я и сейчас говорю – выживем! Не все, конечно. Я выживу. Должна выжить: у меня 2-е детей. Вы только не падайте духом – и выживете». А она говорит: «А мы с мамой давно Вас любим». Я удивилась, т.к. не видела их. Она объяснила, что, «Когда Вы говорили о политике – мы подходили и слушали издалека». Они были из Латгальских тюрем.

Тогда я решила попытаться у рабочих немцев доставать газеты со сводкой о фронтах для поддержания духа. Это был очень большой риск, тем более, что при выходе с фабрики нас обыскивали каждую. С фабрики в лагерь, из лагеря на фабрику нас водили под усиленным конвоем с собаками. Мне это удалось сделать. Именно за это впоследствии мне и была назначена персональная пенсия

А женщины быстро слабели, многие опухали. Фронт тоже быстро приближался, и фашисты могли нас уничтожить: следов они не оставляли. Одна узница – полька, работавшая в кухне, спросила надзирательницу: «Говорят, вы нас расстреляете?» Надзирательница захохотала: «Пули на вас тратить... Вы и так сдохнете. Вам 9 месяцев срок и сдохнете». Мы были там уже 7 месяцев. Еще в концлагере Равенсбрюк к нам в барак привели француженок. Как они радовались, что они с русскими! Я подружилась с красивой, рыжеволосой француженкой Жормен Бартес. В Бельциге подружилась с бельгийкой, женой посла в Москве (их арестовали по возвращении из Москвы), отлично, говорящую по-русски. Она переводила русские книги на бельгийский. По имени Нина.

Последнее время на фабрику не водили, т.к. сильно бомбили. Меня вдруг переводят в другой барак с группой узниц, и француженок, в том числе Жормен. И закрывают ставни окон... Это означало страшное. Сколько мы там были? Пищи не давали 2-3 дня. Но в один день открываются ставни и в окно на деревянном «подносе» подается хлеб. Что там было! По-моему, хлеб никому не достался. Его вырывали друг у друга. Если кто успевал положить в рот, другая,  вырывала изо рта. Одна женщина сошла с ума при виде хлеба.

Я прижалась к стене и говорила себе: надо сберечь силы. Коль не взорвали, значит, будут выводить. Голова кружилась. Тут же стали строить нас для вывода из лагеря. Сердюкова предложила мне стать в конце колонны и взять тачку с рюкзаками надзирательниц, в которых, кроме их вещей, была и форма узниц для превращения. Где там тащить что-то в таком состоянии' Но она сказала, чтобы я только держалась, а она потащит: она-то в кухне работала.

Гнали нас быстро. Кто отставал – считали до 3-х и расстреливали. Сначала это было редко, а вскоре одну за другой расстреливали. Так что по трупам в полосатом видно было, куда вели заключенных. Все же, благодаря отставанию с тачкой, нам удалось уйти. Страха и волнений было, что трудно передать. «Якель» – полосатый зарыли в кучу песка. Были разные встречи и хорошие, и опасные. Утром 24 апреля (вывели нас 23 апреля) обогнала группа мужчин- французов из цивильного лагеря, что был рядом с нашим, только выше. Когда мы в лагере мокли или мерзли – они стояли и пели «Марсельезу», подбадривая нас. Но дальше идти я отказалась.

Во-первых, я очень боялась попасть к союзникам. Во-вторых, я и не могла больше идти. Я узнала у ехавшего мальчика лет 15-ти, что «союзники стоят в 30 км, а вот русские вчера взяли Бельциг! И в эту деревню не идите. Идите обратно, там хорошие люди и Вам помогут». Вернулись. Нас уже было 5 человек. Остановились у деревни и нас сразу же заметили люди в незнакомой нам форме. Это были голландцы, служащие почты. Они нам предложили приют в сарае, который они сняли у хозяина. В нем, кроме группы голландцев, 2-3 русских девушки, бельгиец (по виду узник) с русской женой и мы.

Вот такой интернациональный коллектив в сарае. Ночью же русские нам принесли картошки. Так мы жили 10 дней. В первых числах мая голландцы стали собираться уходить на запад, т.к. Советская Армия была уже рядом. Очень уговаривали идти с ними, что документы они оформят на нас. Они понимали, кто мы и предупредили, что последними отступают «СС» (а мы и без них это знали), «И что опасно». Мы категорически отказались, поблагодарив за гостеприимство. Остались мы и бельгиец с русской подругой. В ночь на 4 мая 1945 года в этот сарай на лошадях заезжают немцы... Мы, кажется, не дышали. Теперь с болью думаю о тех солдатах, которые пройдя всю войну, в последний день погибали. Пережитое в ту ночь запомнилось на всю жизнь, как вывод нас на «расстрел" в Саласпилсе».

Немцы же что-то очень быстро говорили и уехали. Но наверху сарая остались 2 «СС-совца». Днем они вышли к калитке двора и вдруг бегут обратно к сараю. А за ними бегут с автоматами военные, тоже с погонами, но форма вроде наша. Слышу: «Куда ж ты бежишь, … (выругался)? По-русски! Вот тут со мной было что-то непонятное. Я выбежала на улицу, увидев идущие танки, я бежала вдоль них и все кричала: русские, русские, пока меня кто-то из военных не остановил и начал сильно трясти. Я плакала. Кто-то говорил – «Пусть поплачет». Кто-то говорил: «А почему она в деревянных колодках». Тут вышли наши из сарая со слезами радости.

Так 4 мая 1945 года мы были освобождены нашей Советской Армией. Военные нам сказали, что надо идти обратно в Бельциг, где будет сборный пункт. Там нам сказали маршрут, по которому нам возвращаться. Шли пешком, потом ехали на лошади до Познани. От Познани пристроились на товарный состав до Брест-Литовска, где прошли фильтрационную комиссию. Отбирали грамотных, особенно знающих немецкий язык поработать в Германии. При одном упоминании Германии – казалось, умру. Я должна сначала детей найти, не откладывая ни одного дня, как этого не понять. Обещали помочь найти детей. Все-таки разрешили ехать и дали удостоверение до 5 июня на бесплатный проезд. Добирались до Лиепаи таким образом целый месяц. Вспоминая все это страшное, пережитое удивляешься тому, сколько же человек может вынести и вытерпеть. Откуда такая сила в нем? Наверное, в правоте своей, в патриотизме. Великая сила в патриотизме. У советских людей был высочайший патриотизм. Это давало силы и поддерживало тех, кто был рядом с ними.

Добравшись, наконец, до Риги, сразу же пошли в Чрезвычайную комиссию узнать о детях. Там нам посочувствовали, сказав, что дети вывезены в Германию, но конкретно о наших сказать не могут, т.к. много детей погибло в Саласпилсе. Наших детей там не было, значит надо искать. С тяжелым сердцем добиралась до Лиепаи, в которой меня ждала первая частица счастья: Славик был у Петерс М.В..  Славика вместе со всеми детьми привезли из Талси в Лиепаю для отправки в Германию, поместив их вместе с «перемещенными лицами». Он ушел из этого лагеря, нашел (не сразу) Петерс М.В., которая,  и взяла его. Запомнил все-таки адрес. Ровно через месяц приехал папа, который прошел тяжелый путь войны, и приехал поискать нас.

А вот тебя, сынок, искали целых 2 года и нашли по счастливой случайности: в Германии из лагеря для «перемещенных лиц» по предложению работать в детдоме в Латвии с радостью вырвалась Ирина Филиппова. Вырвавшись, она проявила огромное мужество проявить желание вернуться на Родину. Если бы не она... О ее возвращении нам сообщила бывшая узница. И началась борьба за возвращение наших детей на Родину. С точным адресом, данным И. Филипповой (г. Любек, м. Клингенберг) я написала письмо министру иностранных дел тов. Молотову В.М. Из Министерства быстро пришел ответ. И дальше завязалась переписка с Управлением по регистрации Объединенных Наций, Советской Военной Администрацией в Германии и борьба с военными властями английской зоны оккупации за возвращение советских детей на Родину.

То получаю извещение от генерал-майора Юркина, что дети действительно есть в Клингенберге и будут возвращены, то отказ английских властей. Надо было доказывать документально, что матери граждане СССР и, что дети – граждане СССР. Там создавалась комиссия из лордов для установления национальности детей. Протестовала наша общественность в печати. Был протест ученых Латвии. И, наконец, долгожданная телеграмма: встречать сына Владимира в Риге 24 сентября 1947 года. Так были найдены и возвращены наши дети на Родину. Так собралась вся наша семья, пройдя каждый из нас путь во время всей войны в неизвестности и тревоге. И опасности.

Я считала себя счастливой матерью военного времени.

Прошло много лет после войны и мы, бывшие узники концентрационного лагеря смерти «Саласпилс», собираемся каждый род в середине июля на митинг, посвященный памяти жертвам фашизма – «Этого забывать нельзя».

 

Это, сынок, самые поверхностные воспоминания. Возвращено всего 5 мальчиков после такой трудной борьбы за возвращение детей. Остальных детей союзники английской зоны оккупации всё же увезли куда-то,
похоже в Бразилию.

Твоя Мама!!!