Главная » Подвиг Солдата » И » Иванов Дмитрий Михайлович » Воспоминания

Воспоминания

Фрагмент из рукописных мемуаров Дмитрия Михайловича Иванова.

«… В конце февраля мы перебазировались на аэродром Суворова. Личный состав АЭ располагался в трех деревнях, и я ночевал там, где меня заставала ночь. Своего угла я не имел, не до этого было. Затем мы перебазировались на аэродром Сидоровщина, в 8 км от линии фронта. Иногда нас обстреливала артиллерия противника. Здесь в одном из полетов ранило Келима. Он произвел посадку, но его тут же увезли в лазарет. Через некоторое время я пошел его навестить. Мы разговорились, и он сказал, что ему предлагают перейти в управление дивизии начальником воздушно-стрелковой службы. Это должность летная, но на боевые они не летают. Он также сказал, что ему неудобно бросать ребят, так как подходящей замены нет. Я убедительно ему доказал, что надо переходить. Что он повоевал, а у него семья и т.д. Он перешел. Потом уже, после войны, когда мы встретились, он сказал жене, что я спас ему жизнь, уговорив перейти в дивизию. Мы добро делали, не замечая этого.

С этого аэродрома мы перелетели на аэродром Медведково, что около Великих Лук. Аэродром был расположен на возвышенности, почти просохшей. На нем скопилось около пяти полков. В одну из ночей на нас налетело 75 немецких самолетов. Стали бомбить. Сначала набросали светящихся авиабомб – САБ. Потом уже пришли бомбардировщики и начали "воспитывать”. Когда были только САБы, наши зенитчики резвились с ними, выбивая из них искры. Когда же начали сыпаться бомбы, они затихли и перестали стрелять. Днем проще – видно, куда летят бомбы, а ночью кажется, вот она сейчас тебе по темечку. Я жил с Генкой Сазановым (начальник штаба 3-й АЭ). Мой техсостав жил рядом в хате. Деревня была на краю аэродрома. В общем, было “весело”. Техсостав выскочил и толпой побежал. Я побежал вслед, крича: “Ложись!”. Но где там, я вернулся к своему дому и наблюдал как люди, обезумев, мечутся. На другой день летчики в столовой вспоминали свои “подвиги”. Они тоже разбежались как зайцы. Один из них рассказывает, что когда он бежал, то увидел впереди воронку от бомбы в 500 кг, залитую водой. Прыгнуть он не смог и нырнул в воду. Когда он вынырнул, то увидел, что через него кто-то прыгнул и убежал. Стали выяснять, кто это был. Оказалось, что это был смелый летчик (впоследствии Герой Советского Союза) Ленька Костин. Нашли воронку, стали прыгать рядом с ней. Не смогли перепрыгнуть и половину ее диаметра. Вот так-то, когда прижмет – прыгнешь. С этого аэродрома мы на боевые не летали.

Что же входило в обязанности НШ АЭ (адъютанта)? Все, кроме полетов, хотя на эту должность назначались офицеры из лётного состава. Он организовывал размещение, питание, обеспечение через старшину, который непосредственно ему подчинялся. Оперативный дежурный на КП – сутки без сна, едва выдерживали, давали таблетки, чтобы не заснуть. Он принимал и передавал командиру и НШ полка все распоряжения на боевой вылет, ночью отдавал распоряжение на подъем и завтрак рано вылетающих. Утром докладывал начальнику штаба. При перебазировании всегда высылалась передовая команда, состоящая из техсостава всех АЭ. Это 3-4 машины для организации встреч и расселения АП. Начальником передовой назначался НШ АЭ поочередно. При возвращении с боевого задания опросом летного состава устанавливались результаты действия группы, состав, потери, в общем, все о боевом вылете. Составлял и передавал боевые донесения в штаб АД.

Из Медведок мы перелетели на аэродром, который находился в лесу, и по существу названия не имел. Это была весна 1944 года. До этого исполнял обязанности командира АЭ Володя Майстрович – высокий, крепкий белорус с пышной шевелюрой, добрый степенный лейтенант. Но он был только и.о., а потом прислали майора Науменко, который где-то командовал корректировочной эскадрильей, и к полетам на штурмовку он был не приспособлен, не имел опыта. Боевая работа шла своим чередом. И вот однажды эскадрилью подняли в 4 часа утра, без завтрака прямо на аэродром. Я сразу на КП, получил задание, отметил изменение в линии фронта. Летчики и техники готовили матчасть к вылету. Я собрал летчиков, поставил задачу – удар по автоколонне, выходящей из г. Опочка на Красногородскую (Калининская область). Все отметили на картах. Вопросов не было. Свернул свою карту, и тут подходит летчик Курлов

– Товарищ лейтенант, у меня нет стрелка.

– А где же он?

– Не знаю.

– А кто же будет знать? Чей он подчиненный?

Что делать, самолет должен лететь. Без стрелка никого не пошлешь. Посадить некого, так как приехали те, кто летит и выпускает. Решение принял сразу:

– Я лечу, где твой самолет?

– Вы?!

– А кого ты можешь предложить?

Мы побежали к самолету, на меня натянули комбинезон, пристегнули ремень с пистолетом, хотя пистолет у меня был. Я носил его в заднем кармане, карту я сунул в карман брюк. Мне дали шлемофон, надели парашют, я прыгнул в кабину и крикнул: “Гони!”, так как почти вся уже АЭ взлетела. Мы взлетели и пристроились к группе. Я в эта время возился в кабине, так как я ее почти не знал. Оказалось, что нет привязного ремня, нет шнура, соединяющего шлемофон с переговорным устройством (каждый летчик и стрелок носили с собой), т.е. нет связи с летчиком. Курлов шел на 5-й боевой вылет. Он был молодой, а такие ходили в хвосте группы. Их главная задача была держаться за “хвост”, т.е. не отстать от впереди идущего. Таким образом я был последним, и группу не видел, так как сидел “задом наперед”, охраняя заднюю полусферу от истребителей. Ландшафт был однообразный – леса и болота. Когда подошли к цели, самолеты пошли в атаку. Это значит, ведущий пошел в пикирование, а за ним по одному остальные. С дистанции 1500 м он запускает ракеты, с 1000 м включает пушки, а были 37 мм “дударги”, с 800 м идет огонь из пулеметов, и на выходе пикирования сбрасывает бомбы (400 кг фугасных или осколочных, в зависимости от характера цели). Указание какие бомбы подвешивать дает начальник штаба АЭ. Когда перешли в атаку впереди идущих я не видел, я почувствовал, что самолет пошел в пикирование, и меня потянуло из кабины в фюзеляж. Только ноги были в кабине, уцепиться было не за что, да и не чем, так как руки еще не окрепли. Испугаться было некогда, а положение было аховое. Я бы вывалился, и парашюта не успел раскрыть, так как минимальная высота для прыжка 75-100 м. Я бы плюхнулся немцем в подарок. Но тут самолет вышел из пике, и я шлепнулся опять в кабину. Ничего рассмотреть не мог, группа пошла на второй заход. По-видимому, ведущий сделал неграмотный маневр.

Разворот мы делали через город, и нас встретили морем огня ЗА. Я с такими “прелестями” ни разу не сталкивался. На такой высоте не летал, и отнесся к огню ЗА как-то безразлично. Воспринял это как что-то несерьезное и был занят другим. Готовился ко второй атаке, чтобы не выскочить из кабины. Возможность атак истребителей нельзя было исключать, ведь я был последним. А бьют, как правило “в хвост и в гриву”. До гривы было далеко, а до меня рукой подать. Поэтому мне приходилось смотреть и за воздухом. Ко второй атаке я был уже готов, успел разглядеть, что внизу. А внизу творился кошмар, не позавидуешь. Автоколонна была большая, там было все: машины с людьми, бензоцистерны, снаряды и прочее. Все горело, рвалось, люди бегали – кошмар! Когда летчик включал пушки 37 мм “дударги”, то самолет трясло.

Мы вышли из атаки и должны собраться в группу, и идти домой. Но я так и предполагал. Но мы летим, я смотрю местность что-то не та. Вдруг я увидел ж/д мост, меня бросило в жар. Вот тут я испугался, у меня пот по спине потек ручьем. Я снял ремень с пистолетом и бросил на пол, снял комбинезон, достал карту и посмотрел. Я понял, где мы и куда летим. А летели мы на ст. Дно. В этом районе Власовцы – две дивизии, а попасть в лапы к ним было только две возможности. Или ты будешь предателем и воевать с ними, или тебя повесят. Меня, почему-то, не устраивал ни один вариант. Вот тут я заметался по кабине. Летчик заблудился. А связи-то нет. Я увидел на борту пульт из трех лампочек: красная, зеленая, белая; и три кнопочки. Я знал, что это. Я начал нажимать на красную лампочку и одновременно смотреть в маленькие окошечки, которые были в перегородке между мной и летчиком. Мы никак не могли встретиться взглядами, так как он смотрел в одну, а я в другую. Наконец-то наши взгляды встретились. Я ему машу рукой, показываю, что туда нельзя. Он также головой, а куда? Я ему опять делаю знак, поворачивай вправо. Самолет поворачивает и выравнивается. Вот тут я готов был пуститься в пляс. Где мы упадем – не важно, но хоть кости домой. Я примерно определил направление, ведь у меня не было компаса. Дал команду “Доворот”, “Стоп”, и мы летели. Когда мы взлетали, я возился в кабине и не видел аэродром с воздуха, а ведь все маскировалось. На летчика надежды нет. Думал, долетим до ж/д, а там как-нибудь. Если и плюхнемся, то дома. Потом я заметил, что на пересекающем курсе летит группа ИЛов. Думаю, кого-то тоже подняли рано. Когда приблизились, от группы отделился самолет и к нам. Это Ленька Костин. Я сделал сигнал летчику, и мы пристроились к группе. Сели как ни в чем не бывало.

Летчики вылезли и в столовую пошли. Но мне-то надо работать: донесения писать. Благо что не опрашивать – я видел все сам. Необходимо было дать установку на подготовку самолетов к следующему вылету. В столовую я заскочил и говорю официантке: “Маша, сделай побыстрее”. Она отвечает: “Всем надо побыстрее, подождешь”. Курлов выскакивает и кричит: “Ах ты, курва, подай немедленно”. Хватается за кобуру, та перепугалась, я на него закричал. Летчики ему внушили, что надо держаться за хвост, а если бы был стрелок, то не было б уж их, а я закрутился и мне даже некогда было выяснить, где стрелок. С летчиком я об этом полете не разговаривал, он все понимал. Правда, он мне подарил маленький пистолет на память. До этого он воевал в пехоте, был даже командиром лыжной роты, а потом был взят обратно в авиацию, так как до этого – окончил летную школу. Вот так прошел мой первый вылет на штурмовике.

Итак, мой первый боевой вылет на ИЛ-2 закончился благополучно, но сказать, что мне опять повезло, будет не совсем так. Тут не просто везение, а мой штурманский опыт, ведь в разведке я летал, не пользуясь картой. Я весь театр боевых действий знал наизусть. У меня хорошая зрительная память. Больше на этом аэродроме ничего существенного не было, чтобы осталось в моей памяти.

Следующим аэродромом, куда перелетел полк, был Ашево. Здесь боевая работа была более активная, а значит и более трудная. Аэродром – это большая поляна, на которой самолеты расположены хвостами в лес. КП тоже в лесу. Мы (я, Генка Сазанов, полковой врач Филимонов и инженер по спецоборудованию Кузьмичев, последние двое страшно боялись бомбежек) жили там. Кроме того, с нами жил заместитель командира полка майор Андреюк – отличнейший летчик, простейший и добрейший человек. Домик был расположен на краю аэродрома, недалеко стояла батарея МЗА – 37 мм пушки, где расчет был, в основном, женский. Как только приближались самолеты противника, на батарее объявлялась тревога и такой крик команд, что не уснешь. А наши двое выскакивали и укрывались в щель. Мы над ними подшучивали, но они на это не реагировали. Дежурства на КП были очень тяжелыми, за сутки не удавалось поспать. Дежурили только пять человек – нас трое и начальник связи Дубина, начхим Шуралев.

В один не очень прекрасный день, когда было относительное затишье, на аэродром прилетел начальник штаба армии, генерал. Я был в своем домике. Вдруг звонит начальник штаба Моноков и спрашивает, как у меня дела с документацией по боевой теоретической подготовке. Я ему, ОК. Он говорит, давай со всеми бумагами на КП, тебя ждет генерал. Для меня это был “гром среди ясного неба”. Ну кто на фронте при интенсивной боевой работе занимается теоретическими вопросами? Все документы были у писаря Галины Иглаковой. Я ей позвонил, чтоб узнать, как у нее с документами. Она ответила, что уже полмесяца за них не бралась. Я приказал ей быстро все сделать и бежать ко мне. Через некоторое время снова раздался звонок из штаба, начальник торопил меня, но мне идти было не с чем. Наконец, появилась Галина, которая принесла документы. Я схватил их и помчался на КП. На КП все было спокойно, оказалось, что генерал, не дождавшись меня, улетел. И тут мы услышали рев моторов, сначала в нашей АЭ, потом заревел весь полк. Отправили инженера АП Назарова выяснить в чем дело. Через некоторое время он вернулся и доложил командиру АП Верещинскому, что в полку объявлена тревога, а виноват в этом Иванов. С него надо удержать за бензин. Оказывается, когда я бежал на КП, то техники решили, что если я бегу, то значит серьезная тревога. Чтобы предвосхитить события, решили прогреть моторы. Поднялся хохот, Верещенский “серьезным” тоном сказал, чтобы я больше не бегал. Я и не бегаю до сих пор – приказ есть приказ.

Тут еще неприятный инцидент произошел. Приехал какой-то чин из политотдела армии, пригласил всех девок-солдаток, провел с ними беседу спросил какие у них жалобы. И вот мои девки пожаловались на то, что я их притесняю (не физически). Вообще-то, я перед этим одну шалаву посадил под арест на трое суток. Ну, естественно, последовала реакция. Начальник улетел, но состоялась беседа с замполитом Васеневым, который передал мне все это. Я тут же дал команду, собрать всех девок и построить. Разговор был примерно, как у Чапаева с коновалами (ветврачами). “Вы, клистирные трубки, жаловаться?”. После этого до конца войны жалоб не было.

Шла боевая работа, гибли ребята. Не принято было говорить “погиб”, говорили “не вернулся с боевого задания”. Оно может и правильно, так как были случаи, что потом возвращались. Например, Володька Майстрович, возвращаясь со звеном с боевого задания, он был подбит зениткой, и вынужден был сесть на занятой немцами территории. А тут проходила автоколонна немцев. Они бросились их ловить. Его и стрелка Линдера поймали, взяли в плен, допрашивали. Линдера сразу куда-то отправили, а Володьку под охраной двух солдат поездом повезли в Ригу. В вагоне к ним в купе зашла какая-то русская девица. Она многозначительно посмотрела на Володьку, поговорила с солдатами по-немецки. Один солдат ушел с ней, а второй ночью заснул. Когда Володька убедился, что тот спит, потихоньку встал и вышел из купе. Дверь вагона была закрыта, он пролез на площадку межу вагонами, перелез на подножку. Услышал шум в вагоне и сразу же прыгнул. Подвернул ногу, но сгоряча все равно побежал. Поезд остановился за 2-3 км – это уже было не страшно. Он выломал палку и покостылял в лес. На него случайно наткнулись наши солдаты и отправили его в лагерь для выяснения. Ему удалось сообщить о себе в полк. Васенев на По-2 полетел туда и в прямом смысле украл его, т.е. посадил в самолет, предварительно отпросив его для разговора, и привез домой. Конечно, он попал под наблюдение контрразведки, а это не очень хорошо. Через день, как всегда, эскадрилья летела на боевое задание. Володька подошел ко мне и сказал, что ему надо обязательно вылететь, иначе его затаскают. Я ему разрешил. Он тут же побежал к самолету, быстро вырулил и улетел. Буквально через пять минут прибежал уполномоченный контрразведки Михасев и спросил у меня, где Майстрович. Я сделал безразличную рожу и ответил, что он улетел с моего разрешения. Михасев сказал, что если он не вернется, то сяду я. Михасев-то, в общем, мужик не плохой, но служба есть служба. Я ему стал доказывать, что Майстрович не предатель. Он согласился со мной. Я и без него отлично понимал, на что шел. Ведь если его подобьют, мне не миновать трибунала. Майстрович вернулся, и все вопросы отпали. Он вновь стал и.о. командира АЭ.

Немного погодя мы перелетали на аэродром Иокас. Это уже Латвия. Здесь тоже была интенсивная работа. Привозили убитых стрелков без черепа, хоронить приходилось, где придется. Грустно, по-моему, к этому нельзя привыкнуть. У меня отношение к людям, независимо кто ты, русский, татарин, еврей – будь человеком, это главное. Однажды это нашло подтверждение.

К нам был назначен штурманом АП Янкель Нахманович Кнох – чистый еврей. Он и не подделывался под русского. Пробыл он на аэродроме около недели, мы уже познакомились с ним. И вот вылетает полностью весь полк. 1-я АЭ вылетала, как правило, первой. И.о. командира АЭ был все тот же Майстрович. Его задача – быть ведущим эскадрильи при полетах на задании. В остальные дела он не вникал, это все лежало на мне. При выпуске я всегда стоял “на высоте”, т.е. там, где я видел всех. Только взлетела АЭ, ко мне размашистым шагом подошел Кнох:

– Иванов, у тебя есть свободный самолет?

– Есть.

– Он исправный?

– Да.

– А можно на нем на задание?

– Можно.

Я показал на стоящий вдали самолет. Кнох бегом побежал к самолету, а я руками дал сигнал механику, запускать самолет. Когда Кнох подбежал, мотор уже работал. Он вскочил в кабину и тут же порулил. Я наблюдал за ним до его взлета и понял, что это настоящий летчик. Мне было плевать, кто он. Кстати, уже после войны, во время встречи с однополчанами мне сказали, что Кнох стал заместителем главкома ВВС Израиля. Собственно, ничего особенного, ведь Израиль создавали мы для себя, ничего не поделаешь, что он другим (Америке) достался.

На этом аэродроме погибло много наших летчиков. Погиб Женя Чазов (похож на Чазова – академика), красавец с громадной курчавой шевелюрой, всегда играл на гитаре и пел. Мне и сейчас вспоминается его песенка “А пожарник на стене топором махает мне, топором ты не маши, а давай, пожар туши”. Его подбили, когда группа перелетала линию фронта, шла домой. Он загорелся и упал недалеко от линии фронта. Потом наши нашли самолет, но от Жени остались только сапоги и ремень. Погибли два хороших друга: Рябошапка, здоровенный добродушный рыжий парень, и Михеев; красивый тихий добрый. Они всегда ходили вместе, и на земле, и в воздухе. Их часто посылали на “свободную охоту”, т.е. они летали без определенного задания и цель для атаки выбирали по своему усмотрению. На такие задания посылали хороших летчиков. Погибли они почти одновременно, с промежутком в неделю. На этом же аэродроме погиб любимец полка майор Андреюк (Кнох приехал на его место). Когда он не вернулся, все весь день ходили хмурые. И когда это место было освобождено, то сразу же была создана команда, и инженер полка Назаров (они дружили еще до войны) поехал, чтобы найти его труп, привезти и похоронить. Такое на фронте бывает очень редко. Назаров разрыл три…»