Главная » Библиотека » Крепость без фортов » ГЛАВА ПЕРВАЯ

Крепость без фортов

 

Страницы героической обороны Лиепаи

 

 

Роман Андреевич Белевитнев

Андрей Филиппович Лось

 

М., Воениздат, 1966 г.


 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

1

В середине июня в Прибалтике установились на редкость погожие дни. Жаркое солнце накалило кирпичные стены домов Старой Лиепаи, выщербленные плиты узеньких тротуаров, булыжные мостовые; над зыбью моря, гладью озер и каналов дрожало и переливалось марево. Не чувствовалось даже обычной для этих мест приморской свежести, казалось, она не доходила до улиц, задерживалась у берега, перед нагретыми песчаными дюнами.

В зеленом скверике на площадке играли дети, на скамейках в тени деревьев сидели старушки. У газетного киоска стояла очередь. На фасадах зданий еще висели красные флажки и транспаранты, оставшиеся от первомайских праздников. На высокой стене маляры закрашивали рекламные надписи бывшей немецкой фирмы. Но черные готические буквы упорно проступали сквозь свежую розоватую краску. Молодой высокий маляр вновь и вновь размашисто водил кистью по въевшимся в штукатурку надписям.

Шла группа пионеров с горнистом впереди. В лучах солнца как-то по-особому алели их галстуки. Люди останавливались, добрыми улыбками провожали ребят.

Микелис Бука на ходу снял пиджак, перекинул его через плечо, пересек площадь и свернул на улицу, ведущую к городскому комитету партии. Невольно вспомнилось, как он, недавний подпольщик, проходил по этим же улицам с алым знаменем в руках. Это было в один из первомайских праздников в буржуазной Латвии. Микелису только исполнилось пятнадцать лет.

Тот день запомнился на всю жизнь.

Он проснулся чуть свет. Чтобы никого не разбудить, на цыпочках подошел к шкафу, снял с вешалки выглаженную с вечера белую рубашку. Старая дверка скрипнула.

— Ты куда в такую рань? — раздался голос отца.

— На демонстрацию, тэвс1 — тихо ответил Микелис.

Старый Янис спустил ноги с кровати. Перед ним стоял крепкий, как молодой дубок, юноша.

— На демонстрацию, говоришь? — переспросил отец. — Тогда подожди, пойдем вместе.

Паренек почувствовал, как лицо его запылало. Он давно ждал, когда отец скажет эти слова. Сколько наслушался Микелис интересных, захватывающих рассказов о далеком 1905 годе, о первых рабочих маевках, об Октябрьских днях семнадцатого года! Он гордился отцом, который не боялся ни полицейских пуль, ни казачьих нагаек, плечом к плечу с другими рабочими шел в рядах демонстрантов. И вот настало время, когда Микелис встанет в одну шеренгу со взрослыми рабочими.

Отец и сын быстро собрались и поспешили к торговому порту. Там уже толпились грузчики. Они громко приветствовали Буку.

— С сыном, значит?

— Как видите, — подтолкнул отец Микелиса вперед. — Чем не орел?

Когда колонна портовиков с красным флагом и транспарантами направилась к центру города, Микелис шел рядом с отцом.

Вдруг из-за угла показалась цепь полицейских. Полицейские набросились на демонстрантов. Микелиса схватили, скрутили ему руки. Вместе с другими рабочими он оказался за тюремной решеткой.

— В школу ходишь? — спросил его в камере усатый сталевар.

— Хожу.

— А здесь, сынок, университет, — похлопал сталевар по плечу Микелиса. —         Наш, рабочий университет.

Кто-то дал юноше брошюру, на обложке которой он прочитал: «В. И. Ленин». Микелис просидел над ней весь вечер. И хотя не все было понятно, чувствовал, что это как раз то, над чем он начинал задумываться.

Из тюрьмы Микелис вышел заметно возмужавшим. А через некоторое время Микелис Бука стал членом Коммунистической партии Латвии. В то время партия находилась в глубоком подполье, жестоко преследовалась фашистским режимом Ульманиса. Наступили годы напряженной партийной работы. В 1939 году Микелис возглавил крупнейшую партийную организацию в городе, объединявшую главным образом портовиков. А спустя год на нелегальной конференции его избрали секретарем Лиепайского городского комитета партии. После восстановления Советской власти в Латвии Бука становится первым секретарем горкома партии.

Трудно, очень трудно было работать в подполье, в условиях постоянных тревог, лишений и опасности. Но не легче было и сейчас, когда на его плечи легли новые заботы. Вчера весь день он пробыл в железнодорожных мастерских, помогал на месте организовать дело так, чтобы оно шло лучше, чем в буржуазной Латвии. Сегодня с утра он уже был в порту, увидел новые краны, присланные ленинградцами, погрузчики с харьковской маркой.

Он никак не мог привыкнуть к своему горкомовскому кабинету. Давно ли он томился в тюремной камере? Тесная сырая каморка, неровный цементный пол. Почти под самым потолком маленькое оконце с ржавой решеткой. Обитая железом дверь с круглым глазком, в который то и дело заглядывает надзиратель. А тут — простор, высокий потолок с лепными украшениями, большой письменный стол, заставленный телефонами. Тяжелые шторы на окнах, мягкие ковры на полу. Микелис Бука чувствовал себя здесь как-то неловко. Хорошо еще, что ему почти не приходится сидеть в кабинете одному — всегда полно людей.

Буку встретил второй секретарь горкома Янис Заре. Он только что приехал с завода «Сарканайс металургс» и тоже был под свежими впечатлениями от встреч с рабочими.

— Часто бываю на заводе, но, поверишь, Микелис, всякий раз вижу что-то новое, — оживленно говорил Заре. — Замечательный народ металлурги! Сегодня там подводились итоги работы за май. И знаешь что сказал один подручный? План, говорит, надо пересмотреть. Что нам сейчас старая мерка? Не на хозяина трудимся, а на себя. Вот оно как!

— Очень хорошо сказал подручный, — заметил Микелис. — А как у них работает вторая печь, ну та, что недавно реконструирована?

— Дала рекордную плавку. В два раза быстрее варит, чем раньше.

Во время беседы секретарей в кабинет вошел уже не молодой, но энергичный, деловитый Василий Билевич, председатель исполкома городского Совета.

— Ну, а у вас, товарищ Билевич, как дела? — спросил Бука.

— Дела идут неплохо. Заканчиваем рассматривать план реконструкции города. Вот посмотрите! — И Билевич развернул принесенные проекты.

Все трое склонились над столом. По тому, как они рассматривали эскизы плана, как обсуждали их, нетрудно было заметить влюбленность этих людей в свой город. Они гордились им, его многовековой историей, революционным прошлым, верили в его будущее. И делали все, чтобы приблизить это будущее.

Долго продолжалась беседа. Говорили о многом. Но о чем бы ни заходила речь, всегда на первом плане было то новое, что принесла в приморский город Советская власть.

Бука взглянул на часы. Было около семи вечера.

— Что-то Дедаев и Котомин сегодня задерживаются, — сказал он.

 

2

Весь день генерал Дедаев объезжал учебные поля и стрельбища, расположенные под Лиепаей, смотрел, как идет боевая подготовка, поправлял и наставлял молодых командиров, сам учил, как действовать в боевых условиях.

Назначение в 67-ю стрелковую дивизию Николай Алексеевич Дедаев получил недавно и теперь со свойственной ему пытливостью и цепкостью вникал в жизнь полков, батальонов и рот, знакомился с людьми, особенно с командирами, политработниками. Об этой дивизии он слышал много хорошего еще тогда, когда служил в кавалерийских частях. Она не раз отмечалась в приказах Наркома обороны. Знал Дедаев и прежнего командира дивизии генерала Комиссарова, теперь командовавшего стрелковым корпусом. Видно было, что его предшественник приложил немало усилий, чтобы дела в дивизии шли как можно лучше. Радовало Дедаева настроение людей, их приподнятый боевой дух, неутомимость в учебе. Вместе с тем свежий глаз нового командира острее замечал то, чего не хватает дивизии, что еще недодумано и недоделано. Тревожило генерала, что части и подразделения дивизии разбросаны по побережью. 114-й стрелковый полк стоял в Вентспилсе, в ста тридцати километрах от Лиепаи. Один из батальонов 56-го стрелкового полка находился в местечке Павилоста. Были подразделения в Приекуле, а некоторые батальоны строили оборонительные укрепления в районе Ницы и по реке Барта. «Попробуй-ка при неотложных обстоятельствах собрать дивизию в одно место, наладить управление частями и подразделениями, разбросанными на сотни километров», — озабоченно размышлял Николай Алексеевич.

Его волновало и то, что некоторым командирам в дивизии недоставало опыта- Правда, командиры полков имели за плечами многие годы армейской службы, а вот ротами командовали недавние выпускники военных училищ. Не хватало и младших командиров, однако, из штаба армии шли приказы: откомандировать столько человек в такую-то часть, а столько-то в такую. Николай Алексеевич понимал, что новым, только что формирующимся частям не обойтись без опытных командиров, но и дивизию ведь нельзя оголять.

Николай Алексеевич приехал в 281-й стрелковый полк. Вместе с командиром полка подполковником Есиным он обошел казармы, парки, учебно-строевой плац. Есин лишь несколькими днями раньше его прибыл в дивизию, до этого служил в другом военном округе. На малиновых петлицах, как успел заметить генерал, у Есина были разные прямоугольники, или, как их называли, «шпалы». Две «шпалы» уже потускнели, а третья была совершенно новенькой, ярко блестела своими красками. «Значит, вчерашний майор, недавно получил новое звание»,— догадывался генерал.

Есин, еще сравнительно молодой, энергичный, с подъема и до отбоя находился в батальонах, ротах. В кабинете его можно было застать только тогда, когда солдаты отдыхали после обеда.

Командир полка повел генерала в поле, где занимался третий батальон. У развилки дорог их встретил капитан Славягин. В запыленных сапогах и выгоревшей гимнастерке, в сдвинутой набок пилотке, край которой касался чуть вздернутой вверх брови, он был чем-то крайне озабочен.

— Сколько людей сегодня вывели на занятия? — спросил генерал, догадываясь, чем вызвана эта озабоченность командира батальона.

Покраснев, капитан скороговоркой стал перечислять, сколько человек откомандировано в другие части, отправлено на хозяйственные работы. Выходило, что в строю не больше половины личного состава.

— Так дело не пойдет, — резко сказал генерал, поворачиваясь к Ивану Кузьмичу Есину. — Главное сейчас — учеба, а хозяйственные работы подождут.

Они втроем направились к высотке, на которой окапывались бойцы. Издали было видно, как над бруствером поблескивали отполированные лезвия лопат. Траншея была уже сравнительно глубокой, но бойцы продолжали работу, не замечая подходивших к ним командиров.

У ближайшего изгиба траншеи молодой красноармеец в новой гимнастерке вдруг выпрямился, поставил лопату к стенке и, встряхнув руками, посмотрел на покрасневшие ладони.

— Трудно дается солдатская наука? — с нотками отцовской теплоты спросил генерал.

Боец поднял голову, посмотрел на подошедших командиров и проговорил:

— С непривычки ладони горят от мозолей. Но командир говорит: за лопату держись — в бою сохранишь жизнь.

— В полку давно служите?

— Второй месяц пошел.

— А до армии чем занимались?

— Учился в школе, товарищ генерал.

— И много у вас в полку новичков, товарищ подполковник? — обратился генерал к Есину.

— Каждый третий боец.

— Вот видите, учить надо людей, а вы хозяйственными работами занялись.

Дедаев спустился в траншею, взял у одного из бойцов винтовку, пристроился с нею в ячейке.

— А стрелять отсюда не совсем удобно, — повернулся он к командиру батальона. — Вот попробуйте сами, товарищ капитан.

Славягин послушно принял из рук генерала оружие и встал на его место. Впереди, в нескольких метрах от ячейки, густо разросшийся кустарник закрывал собой всю лежащую впереди местность. Капитан сразу понял, что позиция для стрелка выбрана неудачно, но тут же стал оправдываться, что основная цель сегодняшних занятий научить молодых бойцов быстро окапываться.

— Стараюсь научить их орудовать лопатой, как ложкой за столом, — сказал Славягин.

— Орудовать лопатой, как ложкой за столом, — задумчиво повторил генерал. — Красивые слова. Но ложка, говорят, дорога к обеду. А окоп — к месту. Отсюда следует, что людей надо учить одновременно, в комплексе — и лопатой орудовать и место выбирать с умом, со знанием дела. Тем более времени у нас немного, каждым часом дорожить надо.

Справа от дороги занимались стрелки 56-го полка. Генерал направился на соседнее учебное поле. Еще издали он увидел, как по зеленому лугу быстро передвигались бойцы. Их цепи то скрывались в редком, низко стлавшемся по земле кустарнике, то дружно поднимались над ним и двигались вперед. Миновав луг, бойцы начали взбираться на склоны приморских дюн, быстро перемахнули через них, и уже из-за высот до генерала донеслось дружное «ура».

Дедаев ускорил шаг. Подходя к кустарнику, неожиданно встретился с высоким лейтенантом. Хлопчатобумажная гимнастерка его села от частых стирок, стала коротковатой, подчеркивала его высокий рост, руки в укороченных рукавах казались непомерно длинными. Размашисто шагнув к генералу, лейтенант доложил:

— Товарищ генерал, рота занимается тактической подготовкой. Командир роты лейтенант Федоров.

К генералу спешил командир батальона капитан Дубровин. Коренастый, несколько располневший, но подвижный, энергичный, плотно затянутый в ремни с пристегнутыми к ним пухлой командирской сумкой и планшетом, он приветливо улыбнулся генералу, словно давно ждал его появления. Дедаев и раньше встречался с ним, слышал о нем много добрых слов. Рассказывали, как зимой Дубровин выводил свой батальон в лагерь, днем и ночью совершал марши, сам всегда шел впереди, никогда на походе не садился на коня, хотя коновод следовал вместе с батальоном.

С начала лета батальон Дубровина обучался в поле, подальше от казарм. Капитан каждый раз горячо спорил со штабистами, отстаивая каждого бойца от нарядов и хозяйственных работ.

— Неплохо наступают стрелки лейтенанта Федорова, — генерал рукой показал в сторону высотки, которую уже третий раз штурмовали бойцы.

— Федоров знает свое дело. Толковый ротный, — похвалил комбат лейтенанта. — Питерский.

Побывал генерал и на строительстве оборонительных сооружений. Уже несколько дней первый батальон 281-го стрелкового полка жил в районе Ницы, южнее Лиепаи. Справа — море, впереди — сухопутная граница. Здесь сооружали дзоты, отрывали окопы, возводили железобетонные укрытия. Место было похоже на строительную площадку — повсюду работали красноармейцы, тут и там высились груды цемента, арматуры, камня, песка.

Командир батальона капитан Жуков, в выпачканной известью и цементной пылью гимнастерке, был похож на прораба. Да и в лексиконе его появились новые слова: «раствор», «кельма», «опалубка», «нормы выработки». Он поторапливал людей, сам становился то к бетономешалке, то спускался в котлован. Оборонительные работы только начинались, конца им не было видно.

Под вечер командир дивизии остановил свою «эмку» недалеко от артиллерийских позиций. Здесь занималась батарея старшего лейтенанта Манохина, входившая в 94-й легкоартиллерийский полк. Огневики работали дружно, старослужащие помогали новичкам, недавно влившимся в расчеты, на ходу учили их.

Старший лейтенант Манохин стоял с секундомером и следил, укладываются ли расчеты в предусмотренное нормативами время.

— К бою! — снова раздался чуть осипший за день голос командира батареи.

Почти одновременно лязгнули все четыре орудийных затвора. Посмотрев на секундомер, Манохин сказал:

— Повторим еще разок.

Звучали властные команды старшего лейтенанта, разноголосо повторяемые командирами орудий. Артиллеристы, вскоре привыкнув к тому, что на батарее находится генерал, начали переговариваться между собой, подшучивать друг над другом.

Генерал подозвал к себе старшего лейтенанта Манохина.

— Ну что же, занятия идут нормально, — сказал он командиру батареи. — Надо добиваться еще большей слаженности расчетов и всей батареи. В бою это очень важно.

К артиллеристам у командира дивизии было какое-то особое чувство. Может быть, это чувство родилось еще в гражданскую войну, когда он, командир кавалерийского полка, дорожил каждой пушчонкой, каждый снаряд держал на счету, и артиллеристы не раз выручали его конников.

Генерал Дедаев разговорился с артиллеристами и не заметил, как к огневой позиции подошел полковой комиссар Котомин.

— Нас, Николай Алексеевич, ждут в горкоме, — напомнил он Дедаеву.

Через несколько минут генеральская «эмка» была у здания горкома партии.

 

3

Позванивая шпорами, Николай Алексеевич Дедаев быстро поднимался по стертым ступенькам пологой лестницы горкома. Свыше двадцати лет он прослужил в кавалерийских частях, и это наложило отпечаток на его внешность, чуть ссутулило его невысокую фигуру, по-кавалерийски искривило в коленях привыкшие к стременам ноги, пружинистой стала походка.

На верхней ступеньке Дедаев остановился, поджидая полкового комиссара Котомина. Лицо генерала, скуластое, смуглое, какие нередко встречаются у жителей Верхнего Поволжья, округлилось, из-под низко нависших черных бровей, сросшихся у переносицы, блеснула озорная улыбка карих, узко посаженных глаз.

— Не отставай, пехота! — нажимая на «о», бросил через плечо Дедаев.

— Так лучше слышу малиновый звон твоих кавалерийских шпор, Николай Алексеевич,— парировал Котомин.

Их отношения были простыми, душевными, они порой подшучивали друг над другом. Чаще всего темой этих шуток была перемена в службе Дедаева, его переход из кавалерии в пехоту. Комиссар догадывался, что Николай Алексеевич в душе и сейчас переживает, что пришлось расстаться с конницей, и пытался шуткой подбодрить его. Генерал в свою очередь любил подтрунивать над комиссаром, который всю армейскую службу провел в пехоте. Они были почти ровесники, но Котомин выглядел значительно старше. От серых, глубоко посаженных глаз веером разбегались морщинки, на щеках обозначались глубокие складки. Только высокий лоб с еле заметными залысинами оставался по-юношески чистым. И хотя Котомину не так давно минуло сорок лег, в дивизии уважительно называли его «стариком»: «Пойдем к старику», «Посоветуемся со стариком», «Старик нас поймет». Но это, пожалуй, относилось не столько к его возрасту, сколько к его рассудительности, трезвому подходу к любому делу, большому и малому.

Микелис Бука и Янис Заре встретили командира дивизии и его заместителя по политической части, как самых близких друзей.

— Заходите, заходите. Мы заждались вас, — сказал Бука, поднимаясь навстречу вошедшим.

Они пожали друг другу руки, улыбнулись. Николай Алексеевич, тяжело опустившись в кресло, расстегнул верхний крючок воротника.

— Оказывается, и в Прибалтике бывает жарко, — произнес он тем же окающим говорком. — А мне думалось, когда ехал к вам, что тепла здесь не дождешься.

— Латыши говорят, что при Советской власти и солнце ярче светит, — вставил Заре.

— Конечно, у нас не юг, — заметил Бука, — но климат, как и жизнь, меняется. Мы с Янисом только что говорили, как преображается наша Лиепая.

— Лиепайчане влюблены в свой город, — улыбнулся Дедаев. — Да и мне он тоже пришелся по душе. Люблю побродить по его узким улочкам, полюбоваться готикой. Идешь по городу и словно читаешь его многовековую историю.

— Ведь именно через Лиепаю ленинская «Искра» доставлялась к нам в Россию из-за границы. Лиепайский пролетариат сыграл немалую роль в революционных боях. Тут, в сущности, была очень сильная большевистская организация в 1905 году, — добавил Иван Иванович Котомин,—Военные моряки действовали заодно с рабочими.

— Гарнизон тогда был большой, — дополнил Бука. — Военно-морская база создавалась. И крепость строилась.

— Об этой крепости лучше не вспоминать, — вздохнул Дедаев. — В 1907 году ее отстроили, а через год начали... взрывать. Николай Второй договорился с Вильгельмом в Бьиорке о взаимном разоружении границ. Немцы-то не торопились выполнять договор, а Николашка отдал приказ о ликвидации Либавской военной крепости. Взлетели на воздух форты, крепостные стены, склады — все то, что семнадцать лет создавалось потом и кровью трудового народа. А остатки крепости, портовые сооружения, пороховые погреба, электростанция, сухие доки были взорваны в годы первой мировой войны. От крепости остались только кое-где груды кирпича и развороченные глыбы железобетона. Когда проезжаешь мимо них, сердце кровью обливается. Сейчас эти форты нам вот как пригодились бы, — Дедаев сделал выразительный жест рукой.

Николай Алексеевич как-то быстро сдружился с лиепайскими товарищами. Может быть, это произошло потому, что у него было много общего и с Микелисом Букой и с Янисом Зарсом. Как и они, Николай Дедаев рано начал трудовую жизнь. Мальчиком нанялся в типографию, потом работал на мукомольном предприятии в Сызрани. Городок в центре России, на берегу Волги, тоже имел хорошие революционные традиции. Юный Николай Дедаев познакомился с передовыми, революционно настроенными рабочими, выполнял поручения подпольного комитета РСДРП, распространял листовки, прокламации.

Накануне первой мировой войны сызранские рабочие объявили забастовку. Среди ее участников был и семнадцатилетний Николай Дедаев. Полиция арестовала его, заключила в Самарскую губернскую тюрьму.

Беспокойной была юность и комиссара Котомина. В годы гражданской войны в числе первых комсомольцев ушел на фронт, дрался с белогвардейскими полчищами и стал не только смелым бойцом, но и страстным агитатором.

Котомина подкупала прямота Микелиса Буки и Яниса Зарса. Он, как и Дедаев, всегда с большим интересом слушал их рассказы о делах на предприятиях, о встречах с рабочими, о том новом, что рождалось и крепло в городе в первый год восстановления Советской власти в Латвии.

Нередко полковой комиссар и сам выезжал на заводы и фабрики, выступал перед рабочими.

— Я слышал, вы и сегодня были на «Тосмаре»? — спросил у Котомина Бука.

— Да, заглянул к своему другу Артуру Петерсону, — сказал Котомин. — А он рад стараться, повел в цехи, к рабочим. Как раз был обеденный перерыв. Все окружили, засыпали вопросами. Пришлось подняться на какой-то станок и с этой «трибуны» держать, в сущности, речь.

— Ну и какое у вас впечатление о тосмарцах? — поинтересовался Бука.

— Коллектив боевой, сплоченный. Там сильно партийное влияние.

— Артур Петерсон прошел хорошую школу в Красной Армии, — подметил Заре.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появились первый секретарь уездного комитета комсомола Имант Судмалис и секретарь горкома ЛКСМ Латвии Борис Пелнен. Иманг сказал:

— Идем по улице и видим: горкомовские окна открыты настежь. Как не заглянуть?

— Вот и хорошо сделали, что заглянули, — улыбнулся Бука.

Имант снял очки, сел рядом с командирами. Присел и Борис.

— Рассказывайте, как чувствует себя комсомол, — тепло глядя на них, сказал Бука.

— Растем с каждым днем. Пополняется наша семья,— оживился Борис Пелнен.

— Молодежь идет в комсомол, тянется к новому, — подтвердил Имант Судмалис.

Бука и Дедаев, Зарс и Котомин с интересом слушали комсомольцев. Казалось, их молодой задор передавался этим уже познавшим жизнь людям.

— Завтра, — заговорил Имант, — наша агитационная бригада выезжает на село. Скоро годовщина восстановления Советской власти в республике. Думаем рассказать людям, чего достигли за этот год. Заодно выступим с концертами. Только настоящих артистов мало. Придется свою самодеятельность показывать.

— Мы тоже могли бы подключить в ваши агитбригады своих комсомольцев, — предложил Котомин.

— Хорошая идея, — поддержал Дедаев.

— У нас в Лиепае, — вспомнил Бука, — не забыли еще совместного вечера молодежи.

— Вы имеете в виду первую комсомольскую свадьбу? — спросил Котомин.

В день Красной Армии и Военно-Морского Флота большое помещение клуба заполнили красноармейцы частей Лиепайского гарнизона и рабочие. В весело гудящей толпе мелькали военные гимнастерки, пиджаки, праздничные платья девушек. Среди них выделялись те, кто был в национальных латышских костюмах. Широкие и длинные, с яркими вышивками юбки колоколами опускались к полу, большие платки, скрепленные огромной сактой, спадали мягкими складками, серебристыми блестками переливались высокие короны на головах. У парней костюмы были проще, хотя тоже выглядели нарядными. Почти у каждого на груди — алые ленты.

В зале появилась счастливая пара молодоженов в сопровождении шаферов, сватов, друзей и подружек. Их встретили громкими рукоплесканиями. Зазвучала латышская свадебная песня:

 

Стоим у счастья на пороге,

В моей руке твоя рука.

Слились ручьи, слились потоки,

А дальше потечет река.

 

Смущаясь, молодожены поднялись на сцену. Первым их поздравил Борис Пелнеи. Потом на сцену один за другим потянулись товарищи по работе. На сцене сразу выросла гора подарков.

А весь зал аплодировал. Было шумно и весело.

Сын белорусского колхозника политрук Михаил Сиянович никогда не думал, что его свадьба будет проходить в латвийском городе. Он и его подруга, девушка из Великих Лук, медицинская сестра Лидия, хорошо чувствовали себя среди близких им людей, были растроганы до глубины молодых сердец...

— А как поживает молодая чета Сияновичей? — обратился к Котомину Имант Судмалис.

— В полном согласии.

Нередко бывает, даже близкие люди, собравшись для серьезного разговора, не сразу начинают его, подходят к нему как бы исподволь. И на этот раз о свадьбе вспомнили лишь мимоходом, что послужило своеобразным мостиком для перехода к более важному. Речь зашла о крепнущей дружбе между воинами гарнизона и трудящимися города. Эта дружба возродилась осенью 1939 года, когда в Латвию, в том числе и в Лиепаю, пришли, согласно договору, части Красной Армии и Военно-Морского Флота. Полицейские следили за тем, чтобы никто из горожан не заговорил с красноармейцами и краснофлотцами, дубинками избивали рабочих только за то, что те отвечали на самые безобидные вопросы, вроде того, как пройти на такую-то улицу, найти такую-то мастерскую. Но никакие преграды не могли помешать сближению братьев по классу. Рабочие встречались с советскими воинами, расспрашивали о жизни, об успехах Страны Советов. Среди лиепайчан немало и таких, которые в рядах буденновцев, котовцев, щорсовцев громили врага на различных фронтах гражданской войны, отстаивая молодую Советскую республику. Дедаеву и Котомину не раз приходилось видеть в боях красных латышских стрелков, вместе с ними ходить в атаки.

Но не для воспоминаний собрались в горкоме партии эти обремененные большими заботами люди.

— У меня к вам, товарищи, — повернулся Бука к Дедаеву и Котомину, — есть один вопрос. Как вы смотрите на последние события на Западе? Мне кажется, что немецкие фашисты замышляют против нас что-то недоброе. Уж очень нахально они ведут себя. Вам-то, военным, виднее, что сейчас происходит в мире.

— Фашисты, в сущности,— первым начал Котомин,— подмяли под себя почти всю Европу. Теперь хотят весь мир поставить на колени, особенно на нашу страну зарятся.

— Да, на границе неспокойно, — озабоченно проговорил генерал Дедаев. — Каждый день какую-нибудь каверзу устраивают фашисты. То самолет залетит на нашу сторону, то корабль появится у самого берега. Высматривают да вынюхивают. Самое пагубное сейчас — это беспечность. Хотя снаряды и бомбы не рвутся на нашей земле, мы с вами не можем быть спокойными и благодушными. Загодя надо обо всем подумать, все предусмотреть.

— Рабочие тоже понимают, что сейчас от них требуется, — сказал Заре. — И трудятся, как никогда раньше, и готовят себя ко всяким неожиданностям. Сегодня на заводе «Сарканайс металургс» я видел, как сталевары занимались в стрелковом кружке. Один из ваших лейтенантов еле успевал отвечать на вопросы — с такой дотошностью люди хотят изучить оружие. Рассказывают, что металлурги часами просиживают за винтовкой, разбирая и собирая ее. И в тир уже не раз ходили, учились стрелять. На других предприятиях такую же картину можно наблюдать. Люди чувствуют и знают, что все это им пригодится.

Микелис Бука приподнялся, прошелся по кабинету и, с трудом подбирая слова (последнее время он старательно изучал русский язык), стал говорить о том, что волновало тружеников города, чем жили они в эти полные забот и тревог дни. Это были мысли вчерашнего подпольщика о людях, которые только недавно познали радость свободной жизни...

 

1 Т э в с — отец.

 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

Редактор А.И. Муравьёв

Литературный редактор Л.И. Козлова

Технический редактор Р.Ф. Медведева Корректор Г.В. Сакович


1-я типография

Военного издательства Министерства обороны СССР

Москва, К-6, проезд Скворцова-Степанова, дом 3