Главная » Библиотека » СПАРТАК В КУРЗЕМЕ » 2. РОЖДЕНИЕ «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

СПАРТАК В КУРЗЕМЕ

Документальная повесть

 

Францис Никодимович Рекшня

Харий Андреевич Галинь

 

РИГА «ЛИЕСМА» 1981


 

2. РОЖДЕНИЕ «КРАСНОЙ СТРЕЛЫ»

 

Строевой лес в Северной Курземе. Стройные стволы мачтовых сосен и так мешают обзору, а уж в пасмурные дни здесь всегда царит полумрак. Сквозь стылый запах тумана, гнилья и грибов пробивается горьковатый смолистый дух. Небольшой юго-западный ветер раскачивает невидимые вершины.

Карлис Мачинь думал о предстоящей встрече. Она была очень нужна и в то же время очень рискованна. На этот раз будут уже не местные беглецы, уклоняющиеся от мобилизации в легион, а дезертиры из немецкой армии, к тому же из власовских частей, которые создавались гитлеровцами не только из подлежащего мобилизации русского населения Латвии, но главным образом из военнопленных. Кого-то из пленных загнал туда голод немецких лагерей и искреннее намерение повернуть, когда надо будет, винтовку в другую сторону, другого — собственная трусость, третьего — легкомыслие. Поди разбери, что у кого за душой. Но все они понюхали пороху и все вооружены, поэтому Мачинь обоих своих помощников оставил по ту сторону глубокого оврага и приказал быть начеку, а прелюде всего — беречь себя и рацию, чтобы в худшем случае выполнить задание и без него.

В первый раз встреча сорвалась. После, договариваясь о второй, Жанис Валтманис оправдывался тем, что помешала подозрительная возня шуцманов на опушке. Черт знает, чего они там суетились, но только гости побоялись попасть в засаду.

Над головой с гортанным курлыканьем пролетел запоздалый журавлиный клин. Зима у ворот. Журавлям пора бы уж быть на африканских озерах, где-нибудь в Чаде. Первый журавлиный клин разведчики видели еще под Резекне, когда о новом задании и Курземе еще и речи не было.

За стройными сосновыми стволами завиднелась небольшая низинка, которую какой-то заботливый хозяин обкосил для своих буренок, подросшую же отаву еще не тронули заморозки, и зелень осоки радовала глаз.

Вдруг с другой стороны лесной лужайки показалась фигура в замызганной, потрепанной немецкой форме, с оружием наизготовку.

Пристальным взглядом окинув лужайку и лес, вышедший махнул рукой, и рядом с ним появилось еще несколько человек — кто в немецкой форме, кто в гражданской или полувоенной одежде. Они долго и внимательно осматривались, пока, наконец, гуськом по одному стали пересекать низину.

Карлис Мачинь поднялся, когда узнал среди них Жаниса Валтманиса. Убедившись, что ни один чужой глаз не видит эту встречу в глухом, уединенном углу леса, он дал своим знак быть в боевой готовности и неслышно выскользнул из-под сени стройных боровых сосен.

Приблизившись на несколько метров, он вызвал для переговоров командира группы и направился к густому ивняку, приглашая следовать за собой. Выбранное на краю оврага место находилось в зоне прямого попадания для Громского и Кушникова.

От группы отделился мужчина среднего роста, который, в отличие от других, был одет в поношенное пальто и к тому же носил довольно пышную рыжеватую бороду.

— Комиссар группы Михаил Николаевич, — представился рыжебородый.

— Где командир группы? — отрывисто спросил Мачинь. Кто их знает, выбирали дезертиры себе комиссара, или этот штатский сам себя выдает за такового.

— Владимир Потапович, подойди сюда, позвал комиссар командира группы.

Из толпы вышел широкоплечий юноша с пышной волнистой шевелюрой, выразительным, хотя и заметно бегающим взглядом, одетый в потрепанную немецкую форму с оторванными знаками различия. Но их следы свидетельствовали, что владелец формы не был простым рядовым.

Оба уселись на влажной траве возле Мачиня, остальные их спутники укрылись под кустами и деревьями.

— Почему вы игнорировали мой приказ и не явились на переговоры? — сурово начал Карлис Мачинь. — Я мог вторично и не пригласить.

Но здешний командир был не из пугливых.

— А почему шуцманы слонялись на опушке вблизи места встречи? — резко ответил он вопросом на вопрос.

— Не знаю, какие у них там были дела, — спокойно и сдержанно ответил Мачинь, немного потемнев лицом, — но, если вы считаете, что есть какая-то связь между их возней и мною, то нам нечего продолжать разговор. Как встретились, так и разойдемся, каждый в свою сторону. У меня больше оснований не доверять вам.

Теперь кровь бросилась в лицо командиру Владимиру Семенову.

— Так вон где собака зарыта. — Он силился улыбнуться. — Я, видишь ли, дезертир немецкой армии, к тому же унтер, мой товарищ — комиссар отряда Михаил Николаевич, бывший офицер-пограничник, года два мыкался невесть где, — нам, что ли, таким, первыми являться на разговор с представителем Красной Армии?

— Давайте без дипломатии, — вмешался рыжебородый комиссар — Мы из лесу пришли и в лесу беседуем. А о своем прошлом, — комиссар на миг замялся, — я всегда готов отчитаться перед Родиной. Бездеятельность — единственное, что можно мне поставить в упрек. Но не всегда же были условия для действия.

— Теперь, может, вы расскажете что-нибудь о себе, — предложил Мачиню моложавый командир.

—Я командир группы советских парашютистов Василий Иванович, — начал Карлис Мачинь.

Чужое имя он назвал из конспирации, чтобы гитлеровцы, если нападут на след, считали, что имеют дело с двумя разными группами. Нет, Мачинь не думал, что повстречался с гестаповскими ищейками, но он достаточно хорошо знал, что допрос в гестапо выдержать нелегко. Однако он не подозревал, что такая естественная и даже необходимая предосторожность в атмосфере взаимного недоверия, царящей на оккупированной территории, может иметь совершенно неожиданные последствия.

— Я прибыл несколько дней назад, — продолжал Карлис Мачинь по-русски, и Владимир Семенов насторожился. — Наша задача — следить за передвижениями войск группировки «Север» в Курземе, так как эта группировка полностью отрезана от других частей вермахта. Только морской путь еще связывает ее с Германией. Нам валено знать дислокацию каждой воинской части, склады вооружения, боеприпасов и техники, строительство всевозможных объектов. Тут вы очень пригодились бы. Чем больше глаз и ушей — тем лучше.

Заметив на лице командира кисловатую гримасу, Карлис Мачинь истолковал ее по-своему и продолжал:

— Не только это... Мы сможем получить из Центра оружие, взрывчатку, сможем выходить на диверсии.

Но кислое выражение на лице командира Владимира Семенова не исчезало. Он что-то шепнул комиссару Михаилу Стрельникову, тот тоже нахмурился. Мачинь заметил перемену в своих собеседниках, их отчужденность, но не мог понять, чем она вызвана.

— Сейчас идут упорные бои под Смарде, Добелё, Ауце, Эзере, Нигранде, Вайнёде, Скодой. До Усмы осталось всего ничего, и тогда каждый из нас будет держать ответ, что он сделал для победы.

— Мы, конечно, не прочь, — заговорил командир, — только...

— Было бы неплохо, только... — комиссар тоже многозначительно прервал начатую фразу.

— Что «только»? — поразился Мачинь.

— Нам бы...

— С ребятами переговорить...

— Мы же выбранные, они могут не подчиниться, и крышка.

— Да и многие хотят только продержаться в лесу до прихода Красной Армии...

— Я считаю. Красную Армию надо встречать активно, пусть с небольшими, но победами.

— Немецкая армия нашу крошечную группу раздавит, как комара. Да и шуцманов полно вокруг леса, всяких там групп «Ц».

Напрасно Мачинь пытался убедите собеседников в необходимости борьбы, оба они слушали без энтузиазма, и единственное, чего ему удалось добиться, было обещание: «Вот потолкуем с ребятами, там видно будет...» Мачинь сгоряча вызвался было сам побеседовать с их группой, но получил ответ, что еще не время.

Беседа получилась натянутой и не привела ни к какому результату. В конце концов обе стороны решили подумать, поговорить с другими и затем встретиться еще раз.

Невесело расставался Мачинь со своими собеседниками, которые ему чем-то понравились, и долго терзал себя упреками и сомнениями. Не удалось установить контакт, найти общий язык, а почему? Громский и Кушников ничем не могли ему помочь, они ведь в разговоре не участвовали. Так они могли гадать до бесконечности, и никому не пришло в голову, что всему виной акцент Карлиса Мачиня, тот невыразимый оттенок языка, которому не научит никакая школа. Карлис Мачинь хорошо владел русским, но избавиться от легкого латышского акцента не смог за все годы войны. Поэтому командир группы Владимир Семенов, уроженец Даугавпилса, сразу понял, что имеет дело с латышом, хотя тот и называет себя Василием Ивановичем. Именно это он и прошептал на ухо комиссару Михаилу Стрельникову; «Василий Иванович, а по выговору — латыш». Этого было достаточно, чтобы комиссар насторожился и оба, не сговариваясь, решили избавиться от подозрительного Василия Ивановича и хорошенько взять в оборот Жаниса Валтманиса, навязавшего его им на голову.

Когда первая беседа кончилась неудачей, Мачинь с товарищами решили хотя бы денек отдохнуть в глубине леса, в низовьях реки Крои, где они соорудили временное жилище — шалаш.

Только Жанис Валтманис знал, что они будут время от времени наведываться в район «почтового ящика» возле реки. Но таких «почтовых ящиков» было несколько.

В мрачном спокойствии дремали большие ели, по стволам которых с северной стороны лишайник взбирался на высоту человеческого роста. Бахрома лишайника свисала и с подсохших нижних сучьев. Лишь изредка встречались купы берез или сосен, кое-где под ногами еще мелькали поганки.

Они выбрали светлый, поросший мачтовой сосной холм, с трех сторон окруженный густым молодым сосняком, сквозь который и зайцу не пробраться без шума. С четвертой стороны вдали виднелась светлая купа берез, на которых еще кое-где держались побуревшие листья.

— Какой здесь чистый воздух, — восторгался Кушников. — Подышишь поглубже, даже голова закружится.

— Не зря санатории для чахоточных строят в сосновых лесах. Приезжай после войны в Тервете, там ты увидишь сосны и один из красивейших санаториев, — отвечал Карлис Мачинь.

— Зато аппетит на свежем воздухе волчий! Слона съешь и не заметишь, в животе остался или насквозь проскочил.

Так они перебрасывались словами о том, о сем, как вдруг все, словно по приказу, умолкли.

Кто-то с треском ломился сквозь молодняк. Парни уже схватились было за оружие, чтобы приготовиться к бою, как из чащи показался вепрь со своими женами и поросятами. Хозяин соснового бора был не менее удивлен, чем люди, и резко свернул в сторону. Матери сердито фыркали, когда кто-нибудь из их питомцев начинал с любопытством принюхиваться к потоку незнакомых запахов, доносившихся со стороны двуногих существ.

— Нетронутое местечко, — заметил Кушников.

— Сможем спокойно отдохнуть, — добавил Громский.

— Часового надо выставить, как всегда, — напомнил Мачинь.

На следующее утро Мачиня и Громского разбудил треск сухостоя в сосняке. На посту был Кушников. Он приложил палец к губам.

— Не разберу пока, лесной ли житель пожаловал или человек.

Хорошенько вслушавшись в треск сухих сучьев, они определили, что неизвестный подходит к «почтовому ящику», потом возвращается и кружит поблизости.

— Наверное, Жанис Валтманис, мы ему срочно понадобились, — предположил Громский.

— Да, он один знает этот «почтовый ящик», — согласился Мачинь.

Пришедший не унимался, словно знал, что временный лагерь группы где-то поблизости.

Мачинь послал Громского встретить званого или незваного гостя, и тот вскоре возвратился вместе с Жанисом Валтманисом.

Поздоровавшись, Валтманис прислонился к сосне и мрачно упрекнул;

— Ну состроили вы мне штуку!

— Как так? — не понял Мачинь.

—Я из-за вас едва на тот свет не попал. Что это за Василий Иванович, который говорит с латышским акцентом? Меня чуть не к стенке поставить грозились. Ну, я сказал, что со мной вы говорили на чистом латышском языке, как урожденный латыш, и называли себя иначе.

Мачинь рассмеялся. У него словно камень с души свалился.

— Ох и осторожные, черти!

— Иначе нельзя, — возразил Жанис Валтманис, —коли своя голова дорога. Они еще разок хотят повидаться.

— Пускай сюда идут, сами посмотрят и убедятся, что мы за птицы, — довольно сердито предложил Мачинь. И было на что досадовать — вчера ведь весь разговор пошел прахом, а приглашать их в лагерь — как-никак известное нарушение конспирации. Но что делать, без риска ничего не добьешься, и риск любит смелых.

—Где они сейчас находятся? — спросил Мачинь уже спокойным тоном.

— По ту сторону Абавы.

— Веди сюда, да чтоб без шуточек.

Через некоторое время комиссар с командиром явились на временную базу группы, где Мачинь познакомил их со своим заместителем Анатолием Громским и радистом Виктором Кушниковым, а также показал рацию.

— Вот это вещь! — У комиссара заблестели глаза.

— А то как же, — довольно откликнулся Кушников. — Связь с Центром поддерживаем ежедневно.

Командир откровенно признался, что не доверился вчера Мачиню, потому что не может Василий Иванович говорить по-русски с латышским акцентом.

Комиссар, подтверждая, кивал головой.

— Хорошо, хоть Жанис Валтманис рассеял наши сомнения.

Мачинь похвалил их за бдительность и посоветовал всегда быть настороже, затем приступил к расспросам.

— Теперь, когда мы обрели взаимное доверие, можем посовещаться насчет дальнейших совместных действий. Только хотелось бы прежде познакомиться с вами, с вашим прошлым. Не обижайтесь, я это не из любопытства, — надо поставить в известность Центр.

Гости не возражали.

— Я сибиряк, родился в Новосибирске в тысяча девятьсот втором году. В восемнадцать лет вступил в партию. До того немного помогал сибирским партизанам в борьбе с Колчаком, — начал Михаил Стрельников.

— Значит, уже имеете опыт партизанской войны? — прервал его Мачинь.

— Нет у меня никакого опыта, — досадливо отмахнулся Стрельников. — Не партизанил я, в сочувствующих ходил, помогал чем мог.

Двадцать второго июня, когда началась война, я находился в Руцаве, в самом юго-западном углу Латвии, откуда до германской границы рукой подать. Служил батальонным комиссаром в войсках погранохраны, был лектором Лиепайского штаба, и как раз утром двадцать второго июня, в воскресенье, мне надо было читать лекцию о международном положении, еще раз подтвердить, что войны не будет.

Но над нашими головами полетели немецкие самолеты, где-то возле Паланги загремели пушки, а под Лиепаей — взрывы бомб. Лекция, как. сами понимаете, осталась нечитанной.

Нам было приказано занять оборону там же, в Руцаве, вдоль старой латвийско-литовской границы. В обед пропустили через свою линию первую группу жертв войны — раненых литовских пионеров. Паланга тем летом была словно усеяна пионерскими лагерями, многие ребятишки впервые увидели море. А теперь фашисты открыли огонь по спящим детям. Вот с какой стороны я впервые увидел эту войну. Только мы пропустили колонну армейских машин с детьми, появились они — немецкие мотоциклисты. У тех, что в колясках, — автоматы, а те, что за спиной, даже не взяли оружие в руки. Ну, уложили мы их в канаву, дальше не прошли. Потом двинулась пехота, во весь рост, с закатанными рукавами. И снова ничего у них не вышло, отбили мы атаку.

Тогда начали обстреливать нас из пушек и минометов, «мессершмитты» косили на бреющем из пулеметов, — и снова атака.

В Янов вечер мы оторвались от противника и отступили в Лиепаю. Немецкие самолеты бомбили город, артиллерия громила снарядами, пехота пыталась наступать. Силы пограничников, военных моряков и курсантов военного училища были недостаточны. На помощь пришли лиепайские рабочие, которым тут же, на берегу Шкедского канала, у старых, царского времени фортов выдавали оружие — винтовки, патроны, гранаты.

Рано утром с того берега Шкедского канала послышался незнакомый шум, грохот моторов. Замаскировались, сидим, наблюдаем. Как туман расселялся, мы увидели окопы, пушки, ну и, понятное дело, фрицев. Они, похоже, были уверены, что никто против них не пойдет, испугаются. Но лиепайские рабочие только сказали — почем такая живность за дюжину? Фрицы пошли в наступление. Мы их — перекрестным огнем. Примерно десять атак отбили в тот день. Ночью едва успели дух перевести. Но на следующее утро начался ад кромешный, небо смешалось с землей. Любой ценой немцы решили нас выкурить. Они уж в атаку не поднимались, утюжили нас из пушек и минометов. В придачу еще каждый час «мессершмитты» на бреющем поливали свинцом наши позиции. Такие ребята погибли — у нас же было только пехотное вооружение! Пришлось отступить на вторую линию. Опять немного перевели дух, потому что огонь противника все еще крошил землю на прежних позициях. Мы едва успели перекурить и напиться воды, как они заметили наш отход и всю эту баню перенесли на вторые позиции.

Мы отошли на третьи, потом на перекресток железной дороги и шоссе, там нас снова поддержала рабочая гвардия, да и немецкий огонь стал стихать. Укрепили мы позиции, но продержались лишь неполные сутки. Все пути к отступлению были отрезаны. Двадцать восьмого июня с большими потерями наконец пробились. Потом нам приказали разойтись и малыми группами пробираться к Кулдиге, где нас снова должны были собрать вместе. Наша группа остановилась на привал в одной рощице, чтобы дождаться вечера, тогда прохладней и идти безопасней.

Снял я сапоги, выстирал в ручейке портянки, сушусь на солнышке. Вдруг затрещали мотоциклы и к роще подъехал моторизованный отряд немцев — молодые парни с засученными рукавами, такие же, каких мы немало уложили двадцать второго и двадцать третьего июня. Наших было мало, а боеприпасов и того меньше, поэтому мы дали тягу. Босой, я вскоре отстал от товарищей и километров через тридцать уже шагу не мог ступить. В Кулдиге искать было нечего, она уже была взята. Остался я в лесу на берегу Абавы. На землянике да заячьей капусте долго не протянешь, поэтому первого июля я рискнул зайти на хутор «Прамниеки» Рендской волости. Там встретил крестьянина Алекса Силиня, который меня не только накормил, но и одно время укрывал в доме, пока не зажили ноги. В «Прамниеках» я познакомился с плотовщиком Фрицисом Аустером, который тоже прятался от немцев. Втроем мы выкопали бункер, где можно было зазимовать. Кое-как научился латышскому языку. У меня был пистолет «Красная звезда» с неполной обоймой — вот и все наше вооружение. Алекс Силинь сам рижанин, он попал в зятья в «Прамниеки» — большой, да порядком запущенный хутор.

У Силиня в Риге жили брат и сестра, он неоднократно ездил в город и однажды привез советскую самозарядную винтовку, только без патронов.

Мы пробовали искать людей, готовых бороться, но массовые аресты, обыски и пытки сильно затрудняли наши поиски, люди не хотели открывать себя, терпели, стиснув зубы. Даже Фрицис Аустер, который помог нам вырыть' землянку, не всегда жил в «Прамниеках», у него были еще и другие убежища, — он считал, что если засиживаться на одном месте, вернее провалишься. Мне пришлось перебраться в бункер недалеко от берега Абавы. Там я жил и зиму, и лето. Гитлеровцы приказали сдать радиоаппараты. В «Прамниеках» такой роскоши вовек не бывало, да и вообще узнать что-нибудь из московских известий становилось все трудней.

Когда гитлеровцы объявили мобилизацию, в лесу народу прибавилось, но люди главным образом хотели спастись, скрывались от армии и фронта. Мы тем не менее с Алексом Силинем начали кое-что делать — беседовать то с одним, то с другим. Потом опять пришлось смываться.

Михаил Стрельников умолк, жадно закурил.

Молчание затянулось, и Мачинь спросил;

— Сколько же вы пробыли в бункере?

— До четырнадцатого апреля сорок четвертого года, — отвечал Стрельников, продолжая затягиваться.

«Почти три года! — уже готово было вырваться у Мачиня, но он сдержался. — Пусть сам расскажет. Может, и правда без оружия и связей человек ничего не мог сделать, разве что спасти собственную жизнь».

Вслух он поинтересовался:

— А что же произошло четырнадцатого апреля?

Стрельников придавил окурок каблуком и продолжал рассказ:

— Как я уже говорил, в лесу было полно беглых из легиона и других немецких соединений. Слыхали мы разговоры и о советских парашютистах, и о беглых военнопленных. Пытались нащупать связи, организовать сколько-нибудь боеспособный отряд. Но это было не так просто. Может, мы действовали чересчур осторожно, надо было рисковать, смелей доверяться людям. Вот и засиделся я в бункере, а в насиженной берлоге дурной дух. Утром четырнадцатого апреля вышел я из бункера подышать свежим воздухом. Смотрю — идут цепочкой, прочесывают лес. Удрать-то я успел, да в бункере осталось все мое житье-бытье: продукты, кое-что из одежды и даже партбилет. Он, правда, был спрятан между бревнами во мху. Надеюсь, не нашли. Осталось и несколько книг, а на одной было имя Алекса Силиня. Вот он, мой партизанский опыт.

Полиции, конечно, ума не много надо было, чтоб догадаться, что у Силиня со мной связь. Но и у шуцманов, видно, не было опыта борьбы с партизанами: нагрянули в «Прамниеки», а усадьбу не окружили. Один полицай заметил, как в окно выскочил человек и бежит к лесу, стал стрелять, не попал. Алексу удалось уйти. Семью его шуцманы не тронули, то ли как приманку оставили, то ли пока стыдились в своей же волости с детьми и женщинами воевать. Мы с Алексом скрывались в обходе новадниекского лесника Матвея Супе и одно время в «Прамниеки» носу не казали.

Михаил Стрельников снова умолк, и Мачинь спросил у него:

— А что за человек этот Супе?

Это был обычный для Мачиня вопрос, его интересовал каждый упомянутый человек — и для того, чтобы расширить сеть информаторов и чтобы самих этих помощников уберечь от немецких шпиков и провалов.

— Матвей Супе — обыкновенный советский патриот, немцев ненавидит, как и мы... — После небольшой паузы Стрельников прибавил: — Как и мы с Силинем. Ютились мы в его обходе, пробовали и сами, и через него выйти на связь с парашютистами или партизанами, да все безуспешно. Мы были словно в заколдованном кругу затишья. То и дело доходили слухи, что люди где-то рядом борются, а мы, как ни искали, не могли их найти.

В «Прамниеках» мы долго не показывались, только к осени Алекс решился. Не помню уже, в который раз он пошел домой за едой, не часто это бывало, только восьмого октября вошла в «Прамниеки» группа вооруженных людей в немецком обмундировании. На этот раз, к счастью, Алекс не успел уйти через окно, а залез на чердак, готовясь в удобный момент улизнуть через люк. Но эти не искали Алекса Силиня, они говорили кто по-русски, кто по-латышски, просили ночлега и интересовались партизанами. Послушав их разговоры, Алекс Силинь назвал себя и привел их — девятнадцать дезертиров из двести восемьдесят третьего батальона охраны на ночлег в лес к Матвею Супе. У них был французский пулемет, два автомата, винтовки, пистолеты, гранаты. Двое санитаров забрали с собой всю батальонную аптеку с полным комплектом медикаментов и необходимыми инструментами. С этими-то людьми я и связал свою судьбу. Уже неделя, как мы вместе, — закончил Стрельников свою долгую повесть.

— Ясно, — медленно протянул Мачинь. — А кто организовал побег целой группы?

Стрельников рукой указал на соседа:

— Владимир Семенов.

Карлис Мачинь переспросил:

— Ваша фамилия Семенов?

— Так точно!

— Как вы попали в двести восемьдесят третий немецкий батальон охраны?

Командир группы поморщился.

— История самая простая. Уже в сороковом году приехал в Ригу, искал работу получше да хлеба побелее. В сорок третьем случилось в клубе «Остпропаганда» слушать генерала Власова. Он, стоя под трехцветным царским флагом, призывал русских жителей Латвии вступать в свою «Русскую освободительную армию», но сам я добровольно вступил в нее только тогда, когда получил повестку об отправке на работу в Германию. Из двух зол выбрал, на мой взгляд, меньшее, — я уже тогда решил при первой возможности перейти фронт и повернуть дуло в другую сторону.

Меня зачислили в двести восемьдесят третий батальон охраны, который еще звался Латгальским батальоном, потому что служили там в основном русские парни из Латгалии. Было еще несколько военнопленных, в том числе сам командир батальона, бывший капитан Красной Армии Василий Плетнев. Сперва охраняли мы границу между Латвией и Белоруссией, чтобы партизаны не прошли через нее. Потом перебазировали нас в Себежский район. Прочесывали леса. Охраняли шоссе Себеж—Невель. Только солдаты все чаще стали пропадать без вести. Пока по одному — еще ничего. Иногда и не разобраться было, дезертировал солдат или его убрали партизаны.

Но вот в сентябре сорок третьего года дезертировал целый взвод, при полном вооружении. Вскоре после этого еще группа солдат подожгла казарму и ушла в лес. Пошли слухи, что в батальон проникли большевистские комиссары, которые деморализуют личный состав. Гитлеровцы всполошились не на шутку. Взяли под арест всех бывших военнопленных во главе с самим командиром батальона Плетневым, а батальон погрузили в товарные вагоны и перевезли в Мазирбе, где укрепили его несколькими русскими шуцманами из Латгалии.

Охраняли мы всевозможные объекты, а как советские войска приблизились к Риге и пошел слух, что батальон как ненадежный собираются разоружить и отправить в Германию, тут уж мы решили дезертировать и перейти линию фронта. Ночью тридцатого сентября так и сделали. Подались мы на восток. Через неделю встретили Алекса Силиня, он тоже был в бегах. Через два дня он познакомил нас со своим другом Михаилом Стрельниковым, которого укрывал с самого начала войны. Ещё через пару дней на дороге Кулдига—Рейда мы обстреляли легковую машину, которую сопровождали два мотоцикла с колясками. Машину прошили пулями, но гитлеровцы открыли ответный огонь, мы боя не приняли и отступили. В конце концов самое главное было начало — показать ребятам, что, мол, и мы на что-то годимся. Настроение поднялось. Раз оружие заряжено, должно же оно выстрелить, рано или поздно. Мы решили идти дальше, чтобы хоть с боем прорваться через линию фронта.

— Не спешите с переходом фронта! — Мачинь отрицательно покачал головой. — Здесь мы можем принести больше пользы, — он специально подчеркнул это «мы». — Вокруг большие леса, непроходимые болота — Плучское, Кадарское, Озолское. В них скрывается не один еще дезертир и беглец. Надо всех их объединить, тогда мы сможем создать настоящий партизанский отряд или даже бригаду. Она может иметь большое значение, особенно сейчас, когда Рига освобождена и час освобождения Курземе тоже близок.

— Что? Рига освобождена? — почти в один голос воскликнули Семенов со Стрельниковым. — Когда?

— Вчера вечером Москва салютовала в честь освободителей Риги.

— Что же вы сразу не сказали? Это надо немедленно сообщить ребятам. Теперь, конечно, нет смысла переходить фронт, он скоро докатится до нас, — радостно говорил Стрельников.

— Оружия у нас маловато, — озабоченно произнес Семенов, — особенно на случай, если предпринять что-то серьезное.

— Для начала хватит, ведь главное вначале — разведывательная работа, а о дальнейшем позвольте позаботиться мне. Будет и трофейное оружие прибавляться с каждым выигранным боем. Надо сплотить всех патриотов нашей Родины — и местных жителей, и беглых военнопленных, и дезертиров немецкой армии. Организуйте людей — я буду добывать оружие. Что скажут другие ваши товарищи?

— Думаю, ребята будут довольны, у всех руки соскучились по делу. И силенок хватит.

Тогда Мачинь повернулся к комиссару Стрельникову, который одно время, погруженный в свои мысли, молчал.

— А вы как считаете?

— Это моя давняя мечта — партизанский отряд. Я уж третий год пытаюсь его сколотить, да не было условий. Теперь есть все: поддержка, бойцы, командиры, немного оружия и даже рация. Вот оружия могло бы быть побольше.

— Мы получим его из-за линии фронта. Значит, нет возражений против создания партизанского отряда?

— Нет, — почти в один голос ответили Стрельников и Семенов.

— Тогда надо назначить руководство. — Мачинь посмотрел на своих собеседников.

Те молчали.

— Назначаю командиром Владимира Семенова, комиссаром — Михаила Стрельникова и буду просить Центр вас утвердить.

— Спасибо за доверие, — снова почти в один голос ответили товарищи.

— Теперь о деле. Прежде всего и главным образом надо наблюдать за движением транспорта по железной дороге и шоссе Вентспилс—Тукумс, а также по дороге Вентспилс—Кулдига. Эти артерии питают шестнадцатую немецкую армию. Немного позже, когда людей и оружия станет побольше, когда получим взрывчатку, будем устраивать диверсии, взрывать и уничтожать вражеские штабы, гарнизоны, склады.

Вопрос о названии отряда был обсужден на первом оперативном совещании; Мачинь и Громский предложили «Красная стрела», и Центр его позже утвердил.

В тот же вечер на очередном сеансе радиосвязи Кушников передал в Центр радиограмму.

«Объединил дезертиров немецкой армии в партизанский отряд. Командиром отряда назначил Владимира Семенова, комиссаром Михаила Стрельникова. Эти люди изъявили горячее желание бороться против гитлеровцев до окончательной победы».

Пока работала рация, Мачинь заметил:

— Ох и нагорит мне — попутное задание выполнил в первую очередь.

После войны в отчете К. Мачинь запишет:

«Сообщил Центру, что отряд организован, требуется вооружение. Правда, это не входило в мои обязанности, на это Центр мне и указал. Но все же Центр оружие прислал, и отряд был вооружен».

Через пару дней Семенов пригласил Мачиня на базу «Красной стрелы», которая была оборудована в обходе Матвея Супе. Мачинь просил в помощь двух партизан для того, чтобы перенести вещи разведчиков. Семенов сделал широкий жест — послал десятерых. В «Красной стреле» уже было около шестидесяти партизан. Присоединились дезертиры из других немецких подразделений, беглые военнопленные, местная молодежь, уклонявшаяся от мобилизации. До сих пор все они скрывались либо по одному, либо небольшими группками. Семенов со Стрельниковым собрали их воедино — полдела было сделано. Вторая половина — вооружить их и использовать в борьбе ложилась на плечи группы Спартака.

«Красная стрела» была разбита на взводы. Заместителем командира отряда и командиром боевого взвода назначили двадцатилетнего даугавпилсца Виктора Столбова, который дезертировал из того же 283-го батальона. Алекса Силиня, хорошо знавшего местные условия, назначили командиром хозяйственного взвода. Своему заместителю Анатолию Громскому Мачинь поручил организацию разведки.

Был разработан текст клятвы.

«Я, гражданин и патриот советской Родины, находясь в тылу врага, добровольно вступаю в ряды партизанского отряда и беру на себя высокое звание партизана — борца за свободу и независимость нашей советской Родины и перед лицом своих товарищей и всего советского народа я клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным и бдительным бойцом-партизаном. Я обязуюсь выполнять все приказы командиров и начальников и до последнего дыхания быть преданным своему народу и своей советской Родине. Я обязуюсь хранить военную тайну и ни при каких обстоятельствах и пытках не разглашать ее врагу. Если я, партизан, по злому умыслу отступлю и нарушу данное мною клятвенное обещание, то пусть меня постигнет суровая кара партизанского закона, всеобщая ненависть и презрение своих товарищей и всего советского народа».

Когда каждый перед строем торжественно принес присягу, бывшие разрозненные беглецы стали организованным боевым отрядом «Красная стрела».

 

СОДЕРЖАНИЕ

Перевела с латышского Виола Ругайс

Оформление Силвии Гожевиц


Редактор В. Семенова

Художественный редактор М. Драгуне

Технический редактор Г. Слепкова

Корректор Л. Алферова